Оксана Волкова – Ниицән (страница 2)

Мерген подсел к отцу на скамью, потеснив его, хотя места хватало и так.

— Сиди-сиди, — сказал он. — Я на минуту.

— Ты на минуту третий час.

— Я работаю, — сказал Мерген. — Я слежу, чтобы ты не переработал.

Отец не ответил. Он держал ремень зубами за один конец, чтобы натянуть, и потому ответить не мог, и Мерген это прекрасно видел, и потому продолжал говорить.

— Мать твоя опять пересолила, — сказал Мерген.

— Она не моя мать.

— Жена. Какая разница.

— Пойди скажи ей.

Мерген подумал.

— Нет, — сказал он. — Я лучше тут посижу.

* * *

А днём принесли лох.

Мальчишки натрясли его с дерева за поворотом, у самой воды, и высыпали прямо на угол стола — мелкие, сухие, желтовато-серые ягоды с косточкой внутри. Джиргала набрала полную горсть и сунула в рот сразу три штуки. Лицо у неё сделалось такое, будто её обманули: рот свело, глаза стали круглыми, она замотала головой — и тут же протянула руку за следующей.

— Не сладкое, — сказала она с полным ртом, обвиняюще.

— Сладкое.

— Не сладкое!

И взяла ещё.

Борцоки лежали горой на большом блюде, и Бадма, проходя мимо, взял один, откусил и положил обратно надкушенным — не нарочно, а просто потому, что не подумал. Мать увидела это через весь двор.

— Бадма.

— Я не брал.

— Ты уже сказал неправду, — сказала она, — теперь скажи ещё раз, посмотрим, лучше получится или нет.

Он не стал говорить второй раз.

* * *

Потом за столом стало тесно, и в этой тесноте Мерген начал рассказывать про корову.

Он рассказывал её, наверное, в сотый раз, и все, кто сидел рядом, знали её наизусть, и именно поэтому все замолчали и повернулись.

— Пошёл я ночью сети смотреть, — сказал Мерген и поставил пиалу на колено, прижав её локтем к груди, чтобы освободить руку. — Темно. Луны нет. Иду по берегу, всё как обычно. И вдруг в камыше — шум.

— Какой шум? — спросил кто-то с того конца стола, кто тоже знал, какой.

— Такой шум, — сказал Мерген, — какого в камыше не бывает. Я стою. Оно стоит. Я шаг — оно шаг.

Он сделал паузу ровно такой длины, какой было нужно.

— Ну, думаю, кабан.

— Кабан, — подтвердил кто-то.

— Потом думаю: нет. Кабан такой высоты не бывает. Кабан вот, — он показал ладонью у колена. — А это вот. — Ладонь пошла вверх — выше стола, выше плеча — и остановилась где-то на уровне его собственной макушки. В прошлый раз, Бадма помнил точно, она остановилась ниже.

За столом засмеялись.

— И стал я соображать, чем отбиваться, — продолжал Мерген. — А у меня удочка. Одна. И я подумал: хорошо всё-таки, что рука одна. Меньше терять.

Он сказал это спокойно, между делом, засмеялся первым, и стало видно щербину между передними зубами, и глаза у него были такие светлые, что казались в темноте почти без цвета.

— Отступаю, — сказал он. — Иду задом. И — в воду. Сапог там и остался. До сих пор, наверное, стоит.

— И тут… — начал он.

— Корова! — заорала Джиргала.

Стало тихо на секунду, а потом двор просто лёг. Смеялись все — и те, кто слышал эту историю сто раз, и та девушка у ворот, и Очир, который забыл, что стоит и не смотрит.

Мерген медленно повернулся к Джиргале и посмотрел на неё с глубоким, безнадёжным укором.

— Вот всегда так, — сказал он. — Только соберёшься рассказать — обязательно кто-нибудь всё испортит.

Джиргала сияла.

Потом стало смеркаться, и заиграла домбра.

Айсу попросили не сразу и попросили не все — сначала кто-то один, потом второй, потом стали просить с того конца двора, где сидели старшие. Она отмахнулась.

— Пусть молодые поют.

Молодые не пели. Невеста сидела всё так же, не поднимая глаз, а жених смотрел в стол.

Айсу попросили ещё раз.

Она подождала, пока договорят, и запела.

Двор затих не сразу и не весь. Сначала перестал говорить один стол, потом другой; кто-то ещё что-то досказывал шёпотом, кто-то ставил миску, стараясь не стукнуть. Женщина у котла остановилась с половником в руке. Старик у плетня перестал сворачивать самокрутку и так и держал бумагу. Джиргала, сидевшая у матери на коленях, повернула голову на голос и открыла рот.

Айса пела не громко. Она сидела прямо, положив руки на колени, и смотрела чуть выше голов, и голос у неё был низкий и ровный, и он шёл поверх всего двора, поверх столов, поверх плетня — туда, где уже темнела вода.

Бадма сидел на земле, прислонившись спиной к тёплому от солнца боку сарая, и слушал, и в какой-то момент перестал слышать отдельные слова, а слышал только, как это звучит.

Расходились долго. Сначала попрощались и не ушли, потом ушли и вернулись, потому что забыли миску, потом стояли у ворот и договаривали то, что можно было договорить и завтра.

Когда они наконец пошли домой, было уже совсем темно.

Мать несла спящую Джиргалу — та обмякла у неё на плече, и одна косичка съехала матери на шею. Отец шёл медленно, и костыль его вминался в остывшую пыль. Очир шёл отдельно, шагах в десяти впереди, и по спине его было видно, что он всё ещё зол на седёлку, которая была ни при чём.

Где-то у крайних дворов лаяла собака, ей отвечала другая, потом третья, дальше, и так до самого края села, и было слышно, докуда оно доходит. Пахло дымом и остывшей землёй. Небо было огромное и всё в звёздах, и звёзды стояли до самой воды.

Мерген у калитки хлопнул Бадму по спине здоровой рукой.

— Иди уже, — сказал он, — а то я сейчас начну плакать.

Дома мать сначала уложила Джиргалу — расплела ей косички, не разбудив, и накрыла, — а потом сгребла угли к середине и придавила их, чтобы дожили до утра. В комнате стало красно и низко.

Заканчивать день сразу никому не хотелось, и поэтому все ещё немного посидели за столом: отец, мать, Очир. Мать разливала остатки джомбы. Отец пил и смотрел в пиалу.

Очир взял свою и, не глядя, подвинул Бадме кусок мяса, который отложил себе.

Это было всё, что он собирался сказать по поводу седёлки.

— Завтра, — сказал Бадма.

— Что завтра?

— Рыбу.