Оксана Волкова – Ниицән (страница 3)
Очир усмехнулся и ничего не ответил.
— Бадма.
Он обернулся.
Мать стояла посреди комнаты и держала в руках его тулуп — на весу, обеими руками, раскрытый. По тому, как она его держала, было понятно, что она стоит так уже некоторое время.
Он сунул руки в рукава. Мать застегнула ему верхнюю пуговицу сама, хотя он давно застёгивал сам, и на секунду задержала ладонь у его горла.
— Джиргалу одень, — сказала она.
Он повернулся к сестре. Джиргала сидела на постели, обе косички были ещё ночные, растрёпанные, и она смотрела на него снизу вверх и не плакала.
— Руки, — сказал Бадма.
Она подняла руки.
Человек с бумагой стоял у двери, не заходя дальше порога, и смотрел на часы.
Девятнадцать минут.
ГЛАВА 2. ЛИСТ
Квартиру надо было освободить к июню.
Алдар приезжал по субботам. Дом был панельный, семьдесят четвёртого года, из тех, которые он умел читать с улицы, не заходя внутрь: по швам между блоками, по тому, как просела лоджия, по подъездному козырьку, который переделывали дважды и оба раза плохо. Он занимался такими домами по работе и знал про них больше, чем хотел бы знать про дом, где вырос.
В квартире было тихо. Не той тишиной, которая бывает ночью, а другой — дневной, когда за окном идут машины, где-то сверху сверлят стену, а внутри всё равно ничего не происходит. Холодильник он выключил ещё в марте. Батареи отключили в апреле, и с тех пор к вечеру становилось прохладно.
Он разбирал по системе, потому что так было проще. Три угла в комнате: выбросить, отдать, оставить. Угол «оставить» рос медленнее всех.
Посуда ушла в «отдать» почти вся. Одежда — вся. Книги он перебирал дольше, чем надо, потому что открывал их, а внутри были закладки — трамвайный билет, аптечный чек, обрывок газеты, — и каждый раз приходилось решать, что это: след или мусор. Он решил, что мусор, и всё равно складывал их в отдельную коробочку, а потом злился на себя за эту коробочку.
Мать умерла в конце марта. Всё, что можно было сделать быстро, он сделал за две недели, а потом квартира перестала поддаваться, и он начал приезжать по субботам.
Поддаваться перестало не всё сразу.
Сначала кончилось простое: вещи, которые ничьи, — старые кастрюли, банки, коробка от телевизора. Потом пошло то, что имело историю, и историю знал только он, и проверить её было не у кого.
В ванной висело полотенце.
Оно висело на своём крючке, сухое, сложенное вдвое, и он снял его в первую субботу, и подержал, и повесил обратно. Во вторую субботу снял и положил в «отдать». В третью достал из «отдать» и повесил на место, потому что стало неудобно мыть руки.
На кухне стояла банка с крупой, отсыпанной наполовину.
Он не знал, что с ней делать. Выбросить крупу, которую человек отсыпал себе на неделю вперёд, было нельзя ни в один из трёх углов, и он оставил её стоять, и она стояла всё это время, и он каждую субботу видел её и обходил.
Система работала на предметах.
Она переставала работать там, где предмет был не сам по себе, а вместо кого-то. Тогда угол выбирался и тут же отменялся, и Алдар начинал делать что-нибудь другое — мыть окно, разбирать балкон, — и через час обнаруживал, что окно и балкон он вымыл и разобрал, а решил ноль.
Он знал, как это называется.
На объектах это называлось «работать вокруг узла»: когда есть место, которое надо вскрывать, а вместо этого приводят в порядок всё вокруг.
Коробку он снял с антресоли в четвёртую субботу.
Она стояла в глубине, за чемоданом и за свёрнутым ковром, и он узнал её сразу, ещё не спустив на пол. Обычная картонная коробка из-под чего-то, углы обмяты, на боку выцветшая надпись чужой типографии. Она стояла там семнадцать лет.
Мать привезла её из Элисты осенью две тысячи девятого, когда вернулась. Он это помнил не потому, что событие было заметное, а потому, что тогда сам помогал ей затаскивать вещи из машины, и эта коробка была самой лёгкой, и он ещё удивился, что в ней. Мать сказала: «Отцовское. Потом разберу».
Алдар поставил её на пол, сел рядом на корточки и посмотрел на неё, как смотрел на объекты перед началом работ.
Скотч на крышке потемнел и лопнул сам, вдоль, от старости. Его не разрезали. По краю крышки лежала ровная полоса пыли, не тронутая нигде.
Коробку не открывали ни разу.
Он подумал об этом спокойно и коротко, как думают о факте, а не о человеке. Мать привезла её и поставила. Потом было семнадцать лет, в которые она собиралась разобрать, а он собирался ей помочь.
Он сел на пол и прислонился к шкафу.
Коробка попадалась на глаза не раз и не два. Её снимали, когда меняли трубы и выносили всё с антресоли; снимали, когда перебирали зимние вещи; один раз она стояла в коридоре три недели, потому что шкаф отодвинули и обратно поставили не сразу.
Каждый раз её ставили назад.
Он помнил, как сам поднимал её туда в последний раз — года четыре назад, летом, — и как мать снизу говорила «левее», и как он спросил, что там, и она ответила: отцовское. И он не переспросил, потому что стоял на табуретке и держал коробку над головой, а когда слез, разговор уже был про другое.
Она её не прятала.
Это он теперь понимал точно: она не убирала её подальше, не делала вид, что коробки нет. Она просто каждый раз ставила её обратно, потому что в тот день было что-то, что нельзя отложить, а коробку — можно.
Она вообще всё делала сама.
Не потому, что не доверяла, — она не умела иначе. Когда у неё текло под мойкой, она вызывала мастера и стояла рядом всё время, пока он работал. Когда болела, шла к врачу одна и рассказывала потом уже с результатом. Когда Алдар приезжал и брался за что-нибудь, она через десять минут оказывалась рядом и говорила: дай я.
«Я сама» он слышал от неё всю жизнь.
Он слышал это столько раз, что перестал замечать.
И у неё был список.
Не написанный — она ничего не записывала, — а такой, который человек носит в голове и всё время передвигает: разобрать балкон, отдать швейную машинку, съездить к тётке в Тулу. Алдар знал его наизусть, потому что она проговаривала всё это вслух, каждый раз в одном и том же порядке.
Балкон она разобрала.
Машинку не отдала. К тётке не съездила. В верхнем ящике комода лежала недошитая наволочка. Нитка оставалась в игле, а игла была воткнута в ткань, как втыкают, когда отходят на минуту.
Коробка была в этом списке.
Она была в нём семнадцать лет и стояла не первой и не последней, между балконом и Тулой.
Он встал и отряхнул джинсы.
Он снял крышку.
Внутри были бумаги.
Не сложенные в порядке, не подшитые — просто бумаги, лежащие стопками, как их когда-то сложили и больше не трогали. Сверху немного просело, картон в углу отсырел и покоробился, но не сильно. Он аккуратно вынул верхнюю стопку и положил рядом на пол.
Конверты. Много. Со штампами, с бледной лиловой печатью, некоторые надорванные сбоку, некоторые вскрытые ровно — ножом или, скорее, чем-то плоским. Обратные адреса были казённые, отпечатанные, с сокращениями, которые он видел в архивах: отдел, управление, район, область. Он не стал их читать. Он вообще не собирался сегодня ничего читать; он собирался понять, что это, и решить, в какой угол.
Он всё-таки посмотрел на штампы.
Не читая — только на даты, потому что даты в штампе стоят отдельно и видны сразу. Верхний был семьдесят четвёртого года. Следующий — шестьдесят первого. Дальше опять семидесятые, потом пятидесятые, потом снова шестидесятые.
Он положил три конверта рядом.
Между первым и последним было двадцать с чем-то лет, и это его остановило: он привык к папкам, в которых переписка идёт полгода, год, максимум три. Между бумагами было больше двадцати лет.
Он не стал считать точно.
Сосчитал бы за минуту — конвертов было немного, штампы читались, — но не стал.