Оксана Волкова – Хасар. Первый в сердце (страница 8)

К вечеру он пошёл проверить щенка. На кошме было пусто: тот добрёл до порога, привалился к холодному косяку и там свалился, где сморило. Санал поднял его — сонного, обмякшего, тяжёлого не по росту; щенок приоткрыл глаза, лизнул воздух, ткнулся носом Саналу в шею и снова обмяк. Санал перенёс его на кошму и подождал, пока он, повозившись и потоптавшись, не улёгся в примятое.

Ночью щенок проснулся один. В доме было темно и незнакомо, пахло не так, как днём, — остывшей печью, чужими людьми, их сонным дыханием. Он сошёл с кошмы на холодный пол и пошёл вдоль стены, нюхая понизу: у порога тянуло со двора, от лавки — хлебом, из тёмных углов — ничем знакомым. Он потыкался в темноту, поскулил тонко и коротко, смолк, потыкался ещё. Потом повернул назад. Войлок пах молоком и им самим. Щенок влез в примятую ямку, покружил, сгрёб войлок под грудь и лёг, сунув нос под лапу. Скулить он больше не стал.

На другой раз Санал макнул палец сам: обмакнул в молоко, поднёс щенку. Тот облизал палец, потом ещё, прихватил и выпустил; Санал засмеялся и снова обмакнул. Скоро, когда Санал ставил плошку, щенок тянулся сперва к руке — облизывал палец до самой ладони и только потом принимался лакать. Когда молоко кончалось, Санал проводил пальцем по мокрому дну, собирал последнюю каплю и подносил ему; щенок вылизывал палец и ещё тыкался носом в ладонь.

Ээҗ однажды прошла мимо, поглядела на них и ничего не сказала — только передвинула плошку подальше от края кошмы, чтобы щенок опять не опрокинул её.

* * *

К вечеру Ээҗ вынесла к порогу рыбу, которую Темир принёс с ильменя. Только положила доску на колени — Камыш уже поднялся от стены, прошёл неспешно через двор, сел от неё в шаге и обвил хвостом лапы. Ближе не подходил, не тёрся о руку, голоса не подавал — сидел прямо, глядя мимо, и ждал. Ээҗ взяла нож; чешуя пошла с рыбы сухим шорохом, серебристые чешуйки садились ей на руки, на доску, на порог. Камыш не двинулся, только повёл на неё ухом. Ээҗ вспорола брюхо, выбрала внутренности, отделила голову, сложила чистое в миску, а хвост, счистив с него чешую, положила рядом с собой на землю, не глядя. Камыш взял его тут же, отнёс на полшага, придержал лапой и стал есть, отрывая от хребта и отворачивая морду вбок.

На кошме зашевелился щенок: поднялась голова, потом нос — он потянул воздух, спустился с кошмы и пошёл к порогу, от одного запаха к другому, забирая в сторону и возвращаясь, пока не дошёл до кота. Камыш перестал есть, поднял на него глаза. Щенок остановился в нескольких шагах, постоял, поводя носом, потом качнулся ближе и вытянул морду к рыбе. Камыш ударил хвостом по земле — раз, глухо; больше ничего — не поднялся, не выгнулся, не зашипел. Щенок отдёрнулся, попятился, задние лапы разъехались, и он отошёл к кошме; оглянулся — Камыш уже снова ел.

Ээҗ отрезала кусок рыбьей кожи, бросила щенку; он кинулся, подхватил зубами и унёс на кошму — грызть, придерживая лапой.

Через два дня он сам пришёл к стене, где на тёплой полосе лежал Камыш. Шёл вдоль самана носом к земле, задержался у приступка, у места, где днём сидели куры, и дошёл до кота. Понюхал его бок. Камыш открыл один глаз; щенок застыл с поднятой лапой, не доведя её до земли. Кот посмотрел на него сбоку и закрыл глаз. Щенок опустил лапу и лёг тут же, в шаге от него, на прохладном. Камыш его оттуда не согнал. Назавтра щенок лёг ближе, и кот только повёл на него ухом. Через несколько дней между ними уже можно было пройти, не подняв ни того, ни другого.

* * *

Набегавшись, он совался пить. До воды в кадке было не достать: он тянулся, вставал передними лапами на клёпку, скрёб когтями, соскальзывал на землю и всё не доставал. У кадки, куда Гиляна расплёскивала, натекла лужица; щенок сунулся в неё и с разбегу забрал носом воду — задохнулся, отскочил, зачихал, замотал головой, разбрасывая брызги. Отчихавшись, он подошёл опять, но теперь тянулся к воде с краю и носа уже не совал.

За сараем в закуте стояла корова. Щенок подходил к ней на запах, шедший из закута, — большой, тёплый, чужой, с духом сена и молока, — и останавливался, не решаясь. Однажды всё же потянулся носом к её задней ноге; корова переступила и качнула над ним головой, и он отлетел в сторону, прижав уши и поджав хвост. Но на кошму не убежал — остановился у сарая и смотрел, а через минуту подошёл опять, только держался теперь поодаль, обходя её большое тело стороной и не спуская с неё глаз.

Раз, набегавшись, он полез за Ээҗ в дом — на тепло, на запах хлеба, — и сунулся носом за порог. Гиляна повернулась от печи и повела на него рукой: «Куда». Щенок остановился на пороге, поглядел в дом — и отступил назад, за порог.

У плетня была щель, и оттуда тянуло чужим двором и чужой собакой. Щенок долго обходил это место, потом сунул морду глубже, набрал запаха и залаял в щель — первый голос вышел тонким, почти писком, — и сам отскочил, испугавшись его. С той стороны ответили, тяжело и низко, у самой щели; щенок рванул через весь двор к кошме, вжался в неё и уже оттуда пролаял ещё. Назавтра он вернулся к щели, понюхал, постоял и гавкнул первым. С той стороны сразу отозвались басом. Щенок попятился — но не убежал: хвост поднялся, и он остался стоять у плетня и пролаял ещё раз.

Что находил по двору, щенок стаскивал на кошму — щепку, обрывок верёвки, обглоданную корку — и грыз там, придерживая лапой. Раз Ээҗ подняла кошму и вытряхнула из складок всё, что набралось; щепка упала ближе других, и щенок, стоявший рядом, тут же взял её и снёс обратно на войлок. Ээҗ поглядела на него, ничего не сказала, положила кошму на место, расправила и придавила угол ладонью. Позже, когда щенок подрос и, вытянувшись, стал доставать задними лапами до голого пола, она развернула войлок во всю ширь; щенок обошёл ставшее больше место, натоптал в нём ямку по себе и лёг посередине.

* * *

Костыль Темира щенок узнавал по стуку и поднимал голову, стоило тому послышаться за калиткой. На Гиляну смотрел, когда она проходила с ведром или несла птице. За Ээҗ иногда шёл сам — от её рук пахло мукой, рыбой, дымом, и у неё бывало молоко.

Щенок мог спать, когда по двору ходили остальные, мог не поднять головы на хлопнувшую дверь; но стоило Саналу заговорить за углом дома, первым поднималось одно ухо — то, что стояло, — ещё прежде, чем открывались глаза. Потом щенок вскакивал и, когда Санал выходил из-за угла, уже шёл ему навстречу — не всегда бегом, иногда просто подходил и прижимался боком к ноге. Раз Санал задержался за калиткой, разговаривая с соседом; щенок спал на кошме и на чужой голос не поднялся, но на голос Санала поднял голову — и пошёл к калитке, ткнулся носом в нижнюю щель, туда, где был Санал, и стоял так, пока тот не вошёл.

Санал носил воду, задавал курам, выгребал за коровой, и щенок таскался следом, путаясь под ступнями, хватая за штанину. Санал шёл к кадке — щенок совался под ведро; нёс курам мерку — щенок лез в неё носом, и Санал отводил его локтем. «Отойди», — отодвигал его коленом, и через два шага щенок опять был рядом.

Уши у щенка тем временем менялись: одно поднялось раньше другого, и он ходил по двору с одним стоячим ухом и вторым, что валилось набок. Санал брал второе пальцами и ставил торчком; щенок мотал головой, и оно падало обратно, и Санал смеялся.

Вечером Санал часто садился у кошмы, и они возились. Санал прятал пальцы под край войлока и шевелил ими — под кошмой поднимался бугорок; щенок замирал, склонив голову набок, потом кидался на него всем телом, придавливал лапами и грыз войлок, а пальцы уходили дальше, и бугорок вставал в другом месте. Кошма елозила под ним и сбивалась к стене, и Санал выравнивал её ладонью. Щенок ловил руку, валился с ней на спину и держал в зубах, не сжимая, только взрыкивал, когда Санал шевелил пальцами. Потом он валился на бок и лежал с открытой пастью, вывалив язык; бок ходил часто. Санал клал ему ладонь на рёбра и руку снимал не сразу.

* * *

Ночью двор стихал: кур не было слышно, корова редко переступала в закуте, в остывающем доме потрескивало у печи. Камыш приходил к Ээҗ — вспрыгивал ей в ноги, проходил по одеялу, мял его несколько раз передними лапами и укладывался поперёк ступней; Ээҗ во сне переставала поджимать ноги и вытягивала их, и кот оставался на них до утра. Щенок в эти часы спал на кошме, свернувшись, сунув нос под лапу; изредка он дёргал лапами, и когти тихо скребли войлок, и из горла шёл тонкий придушенный звук. Раз он поднял голову среди ночи, послушал темноту, где ровно дышали спящие, повернул морду к двери — ничего — и снова лёг, сунув нос глубже под лапу.

* * *

Утром Ээҗ взяла веник и стала мести от дальней стены; сор шёл перед прутьями к двери — сухая травинка, нитка, крупинки земли, занесённые с обувью. Щенок спал. Ээҗ дошла до кошмы, где он лежал, и остановилась: передняя лапа его лежала за краем войлока. Она повела веником с одной стороны, потом с другой, и прутья прошли совсем рядом с лапой — щенок не проснулся. Ээҗ вымела сор из-под свободного края кошмы, поправила его носком ноги и щенка не тронула. Веник пошёл дальше, к порогу.

Глава 6. Котёл

Над огнём в доме кипел чёрный чугунный котёл, и в котле варилась кость. Котёл был старый, закопчённый, висел на крюке над самым огнём. Ээҗ с рассвета положила в него баранью кость — грудину с хрящом, на которой сберегла к зиме немного мяса, кость, что осталась с осеннего убоя, — залила водой из кадки и подвесила котёл над огнём. Огонь держала малый, ровный. На малом огне вода долго не закипала — грелась, парила, потом пошла со дна редкими пузырями, забелела по краю накипью. Навар выкипал понемногу, и Ээҗ подливала воды взамен ушедшей с паром, чтобы кость всё время была покрыта. Как поднялась пена, Ээҗ стала снимать её ложкой: вела ложкой по краю, собирала серую пену, сбрасывала в черепок, обтирала ложку о край и снимала опять; из-под пены навар выходил сперва мутный, а как сняла всю — просветлел, пожелтел, взялся сверху жирными глазка́ми. Кость она загодя не обирала, мясо с неё не срезала. Мяса на кости было мало, самая малость, и по холодному дому от котла пошёл тяжёлый мясной дух.