Оксана Волкова – Хасар. Первый в сердце (страница 7)
* * *
Ветер принёс следующий знакомый запах, за ним ещё.
Вот тина и тёплый ил — его вода, стоячая, мелкая, заросшая камышом, та, в которой можно стоять по брюхо. Хасар вскинул голову, шумно втянул воздух и прибавил шагу. Вот дым — не всякий, а тот самый, с горькой полынной ноткой, какой шёл от их печи по вечерам. Вот их корова, с её особым тёплым духом. Вот собачьи голоса — и в них наконец был знакомый: рыжая соседская, с ленивым редким лаем; за нею другая, заливистая; дальше ещё, все на свои голоса, все по своим дворам. А ближе к двору, поверх всего, встал запах мальчика, что жил в этом дворе.
Хасар перешёл на бег. В боку кололо, воздух рвал сухое горло, но он бежал и не мог не бежать. Земля под лапами делалась знакомее с каждым шагом: вот тропа, по которой он бегал за мальчиком к воде; вот куст, у которого они лежали в тени; вот канава; вот старый пень у поворота к калитке. Ноги сами понесли его этим последним, знакомым путём.
* * *
Он вбежал в раскрытую калитку и стал.
Санал сидел у стены и смотрел на калитку — прямо туда, откуда вошёл Хасар. Хасар стоял, и бок его ходил часто, и ноги дрожали от бега. Он не сразу пошёл, только смотрел; весь он был серый от пыли, ободранный и тощий, с потрескавшимися от дороги лапами.
Санал поднял голову.
Хвост у Хасара качнулся и дважды ударил по пыли. Потом он оторвался от места и пошёл к нему через двор — тяжело, разъезжаясь на дрожащих лапах, — подошёл вплотную и ткнулся сухим горячим носом ему в колено.
Санал поднял руку и положил ему на голову. Хасар повернул морду и коротко ткнулся носом во внутреннюю сторону его левого запястья.
— Пришёл, — сказал он.
Хасар сел — сел разом, тяжело, будто ноги под ним подломились, — и с языка капало на пыль. Он смотрел на мальчика снизу вверх и больше ничего не делал — только тяжело дышал.
Гиляна вынесла воды. Хасар пил долго и шумно, расплёскивая воду по земле, вылизал миску до сухого дна и ещё постоял над ней. Потом она вынесла немного еды, и он съел жадно, давясь и глотая не жуя. Потом отошёл к стене и лёг на своё место — в ту ложбинку, что всё это время держала форму его тела. Санал сел рядом на корточки, не трогая его, только глядя, как часто ходят его запавшие бока.
Двор стоял кругом, как стоял всегда: пахло дымом, коровой, курами, нагретой за день стеной, и все запахи были на своих местах. Хасар лежал среди них, вытянув лапы, и бок его понемногу выравнивался; дрожь, что колотила его от бега и голода, унималась, тело тяжелело и оседало в тёплую землю. Он не поднимал головы на звуки двора — на скрип ведра, на кудахтанье, на голос за стеной; ухо поводило на них и опадало, а голова оставалась на лапах. Он лизнул разбитую подушечку на передней лапе, вытянул лапу и положил на неё голову; глаза его закрывались сами.
* * *
Ночью Хасар поднялся, обошёл двор по краю и пошёл к дому. Дверь была притворена неплотно; он поддел её носом и протиснулся в щель. В доме было темно и тепло, пахло людьми, хлебом, остывшей золой — всем тем, чего не было в чужой степи ни одной ночи. Санал спал на постели у двери. Хасар постоял над ним, обнюхал руку, лицо, волосы — и лёг рядом, на пол, у самой постели, положил морду на лапы и закрыл глаза.
Санал во сне свесил руку. Пальцы легли на шерсть и затихли.
Хасар не проснулся. Он дышал ровно и глубоко.
Санал руку не убрал.
Глава 5. Кошма
К полудню земля у стены оттаяла. На теневой стороне сарая ещё лежал иней, а у дома саман нагрелся, и с края крыши капало — капля набухала, срывалась, тёмным пятном уходила в землю. Санал вышел на порог, переступил босой ногой: верхний слой продавился под пяткой, тёплый, а из-под него выступила холодная жижа и обмазала ступню. Он счистил грязь о край доски и остался стоять. С той стороны крыши, где пригревало, срывались капли и долбили под застрехой сырую строчку в земле. У плетня куры разрывали прошлогоднюю траву, и воробьи подбирались за ними, отскакивая, когда курица близко выбрасывала лапой сухую землю, и снова садились в двух шагах. За стеной, в закуте, переступала и тяжело вздыхала корова. Камыш вышел из-под навеса, прошёл вдоль стены и лёг там, куда дошло солнце, вытянув передние лапы и положив между ними голову.
* * *
Со стороны выгона застучал костыль. Санал узнал этот стук раньше, чем отец показался в калитке: удар, шаг, короткая тишина, снова удар. Темир вошёл во двор не один — одной рукой он нёс у самой груди что-то серое, живое, и нёс бережно, чуть на отлёте, чтобы не притиснуть локтем. У приступка он прислонил костыль к стене, придержал ношу обеими руками, нагнулся и спустил её на землю. В ладонях у него сидел щенок, прижавшись; когда Темир опустил его наземь, он не сразу отнял лапы от отцовской руки.
На землю встал щенок. Сперва он не пошёл: расставил передние лапы, качнулся, удержался. Он был мал, лапы велики ему не по росту, голова тяжела; серая шёрстка, тёмная морда, на груди белое пятно. Пух на нём был ещё детский, мягкий, серый, с тёмной остью по хребту. По телу шла мелкая дрожь. Уши висели, не встали ещё, и одно завернулось наружу, когда Темир вынимал из-под него руку; щенок встряхнулся весь, с головы, а ухо так и осталось завёрнутым, розовой изнанкой вверх. Темир поправил его пальцем — ухо легло, подержалось и опять отвалилось набок.
— У Аюки собака ощенилась, — сказал Темир. — Этого щенка отдали.
Щенок опустил нос к земле. Под ним был новый двор, и всё в нём пахло чужим. Он обнюхал землю у отцовского сапога, дошёл до костыля, задержался у нижнего конца, обмотанного тряпкой, лизнул; Темир отодвинул костыль, и щенок проводил его носом, потом снова уткнулся в землю.
— Маленький, — сказал Санал.
— Вырастет. — Темир сел на приступок и вытянул больную ногу.
Санал присел на корточки, протянул руку и держал её неподвижно. Щенок заметил не сразу — тянул носом воздух, где пахло дымом и хлебом, поводил головой, — потом оставил землю и пошёл на этот запах, к руке, оскользаясь на сыром. Он ткнулся в пальцы мокрым холодным носом, прошёл им по ладони, между пальцами, лизнул один раз; пахло от него молоком, соломой и тёплой шерстью. Санал не двигал рукой. Щенок ткнулся ещё, привалился боком к его колену и постоял так. Санал провёл ладонью по мягкой голове, по завёрнутому уху; щенок не отстранился.
У сарая хлопнула крыльями курица. Щенок отпрянул, повернулся; курица шла через двор, высоко переставляя лапы, и он двинулся за ней — не добежал: она развернулась, ударила крыльями над ним, и он сел там, где стоял, поджав зад. Темир усмехнулся. Санал смотрел, как он сидит, растопырив лапы, и поводит носом на новый двор, и не отходил.
* * *
Из дома вышла Ээҗ, поглядела на щенка — на белое пятно на груди, на завёрнутое ухо.
— Наш? — спросила она.
— Наш.
— Двору собака нужна.
Она вернулась в дом и вынесла старый кусок кошмы — серой, выбитой за зиму; по одному краю войлок истончился почти до основы, посередине была проплешина с ладонь. Ээҗ сложила кошму вдвое, чтобы толще, положила у стены, недалеко от печи, и придавила ладонью, чтобы не загибался угол. Потом вынесла плошку с молоком.
— Сюда его.
Санал подхватил щенка под грудь; тот сразу заработал всеми четырьмя лапами, одна зацепилась за рукав, и он вытянул шею, ткнувшись носом Саналу в подбородок. Санал перенёс его к кошме, поставил. Щенок замер — под лапами было мягко; переступил, когти зацепились за войлок, он дёрнул лапу, понюхал место, где она стояла, поскрёб ещё раз.
К плошке он не пошёл — топтался на войлоке, тыкался носом в складки. Ээҗ окунула палец в молоко и поднесла к его морде. Щенок потянулся, слизнул каплю.
— Вот так, — сказала она.
Ээҗ обмакнула палец ещё раз и отвела к плошке; щенок пошёл за пальцем и ткнулся мордой в молоко — сунул слишком глубоко, хлебнул носом, поперхнулся, отскочил с чихом; плошка от толчка поехала по войлоку, молоко плеснуло через край. Щенок сунулся за уезжающей плошкой, толкнул её ещё, загнал в угол к стене; Санал придвинул её обратно и придержал рукой, чтобы не ездила. Щенок посмотрел на него, подошёл опять и на этот раз начал с краю. Лакал быстро, разбрызгивая, роняя капли с брылей; передняя лапа медленно съехала в плошку, а он всё пил. Когда молоко кончилось, он ещё долго водил языком по дну, потом поднял морду — на носу и на усах остались белые капли — и облизнулся. Санал вытер ему морду рукавом; щенок лизнул рукав, ткнулся носом в руку и вернулся к плошке. Ээҗ забрала пустую плошку. На войлоке осталось молочное пятно, и щенок ещё раз прошёлся по нему языком.
Санал сидел на корточках у кошмы, не отрываясь от щенка. Ээҗ постояла над ним, нагнулась и притянула его к себе.
— Ач минь, — сказала она. Внучек мой. Провела ладонью по волосам, пригладила вихор.
Гиляна, проходя через двор, поглядела на них.
— Зачем ты его всё балуешь?
— Кому его баловать, как не мне, — сказала Ээҗ и притянула крепче. — Көвүн минь.
Санал повёл плечом — его тянуло к щенку, — и Ээҗ отпустила, подтолкнула в спину.
Щенок обнюхал мокрый край кошмы, прошёл по нему, поскрёб войлок передними лапами, сгрёб его в валик под грудь, повернулся раз, повернулся другой и лёг в него; голова подержалась несколько мгновений и опустилась на передние лапы. Санал сел рядом на пол и смотрел, как ходит его бок. В доме звякнула посуда, во дворе курица опять полезла к стене, Камыш перевернулся на другой бок — щенок уже не слышал. Одна передняя лапа его медленно поднялась во сне и легла поперёк носа. Санал протянул было руку поправить — и не стал. Посидел ещё немного и ушёл, когда Гиляна позвала, а на пороге ещё раз оглянулся на кошму.