Оксана Волкова – Хасар. Первый в сердце (страница 9)

Вода в кадке на дворе к утру взялась льдом. Санал вышел с ведром и топориком, обколол лёд, пробил корку и начерпал воды из-подо льда; пока нёс полное ведро, вода плескала на валенки и схватывалась на них коркой, а дужка жгла ладонь холодом сквозь варежку, пальцы на ней свело до кости. У порога он обмёл валенки голиком, толкнул дверь плечом. Изнутри пахнуло теплом, дымом и наваром; от двери по полу потянуло стужей, а сверху, от печи, шло тепло, и в холодном доме над огнём дрожало марево жара. Санал долил воды в котёл — вода была ледяная, с крошкой льда, и котёл, приняв её, на миг притих, перестал парить, потом снова забрал жар. Санал подкинул в печь кизяку, помешал в топке кочергой — огонь взялся ярче, лизнул бок котла. Санал подкладывал в топку кизяк, ворошил кочергой, чтобы огонь не падал; кизяк тлел ровно, давал устойчивый жар, дым тянуло в устье. Навар кипел тихо, глухо ходил под пеной, теплом растекался по дому, и мясной дух густел, оседал по углам.

В доме с утра было по-зимнему: окна не рассвели, по углам держался ночной холод. Темир на дворе задавал скотине, гремел засовом, обметал, входя, валенки; Ээҗ хлопотала у огня. Тепло шло от одной печи, и все жались к ней, к котлу, от которого по стылому дому расходился мясной дух.

Кость варилась до полудня и дольше; и Темир, и Санал, и пёс на кошме нет-нет да поводили носом на мясной дух, но к котлу до срока никто не лез — ждали, пока Ээҗ снимет.

Пёс лежал у печи на кошме, на спине, раскинув лапы, подставив тёплой стене брюхо. За осень он вырос, вытянулся в кости, лапы стали ему впору, и серая шерсть загустела к зиме; к зиме он раздался, отяжелел, и, когда лежал, занимал уже половину кошмы; только одно ухо так и не встало — валилось набок. Белая шёрстка на груди раздалась вширь. Санал поставил ведро, отогрел над огнём руки, застывшие на морозе, пока не отпустило пальцы, и сел на пол у кошмы. От него ещё несло со двора стужей, а от пса, пригревшегося у печи, шло тепло. Имя для него Санал держал про себя давно — и в то утро сказал вслух, впервые:

— Хасар.

Ближнее ухо повернулось на голос первым, раньше головы, — на голос, который пёс знал. Он поднял голову, потянулся, сошёл с кошмы, подошёл и ткнулся носом Саналу в колено, лизнул холодную с мороза руку. Санал сказал ещё раз, тише. Пёс поднял к нему морду, заглянул в лицо. Санал провёл ладонью по его голове, по завёрнутому уху, помял его в пальцах; пёс прижался к руке боком головы и не отстранился. Так они и сидели рядом у кошмы, мальчик и пёс, покуда у печи не поспел котёл.

* * *

Мясо на кости дошло — Ээҗ тронула его ложкой, оно отходило от кости само. Она посолила навар теперь, в конце, кинула щепоть, помешала, сняла с ложки пробу, дунула, попробовала опять. Потом сняла котёл с огня. Достала из навара кость — мясо на ней разварилось, оголило хрящ, — положила на доску, стянула ножом то, что сползало с кости, разобрала пальцами на волокна. Мяса вышло на донышко, на всех понемногу. Разложила его по деревянным плошкам, поровну, залила сверху горячим наваром, посыпала резаным луком, что хранили с осени в подполе; остальной навар разлила по чашкам — его пили отдельно, после мяса. А в плошку псу Ээҗ положила ту самую кость, с хрящами, с тем, что не сошло с неё, и плеснула сверху навару — ещё кипятком, только что с огня.

— Горячее, — сказала она, подавая плошку Саналу. — Пусть постынет.

— Я сам, — сказал Санал и взял её.

Дух мяса поднял пса с кошмы, где он грелся, и он был уже у ног Санала — сидел, тянул носом пар, глотал слюну, что капала с брылей на пол, и подавался мордой к плошке. Санал держал плошку высоко, чтобы остыла; она жгла ему ладони сквозь дерево, от навара валил пар в лицо. Ладони от плошки горели, он перехватывал её, держал на отлёте, дул на навар, мешал его ложкой, сгонял жар; жар не сходил — навар был только что с огня.

— Погоди, — сказал он псу и отвёл плошку выше. — Горячо.

Плошка ещё дышала жаром, навар в ней не остыл. Санал опустил её пониже. И Хасар не стал ждать: сунулся к самому краю и торопливо лизнул навар.

Сверху навар начал было стыть, а внутри держал жар — и обжёг псу язык. Хасар вскрикнул — коротко, тонко, — рванул морду назад, мотнул головой, и тем движением задел плошку под руками Санала. Плошка качнулась, накренилась, и часть навару перелилась через край на пол; на холодных досках он задымился, растёкся жёлтой лужей и по краям стал стыть. Хасар отскочил, разинул пасть, ловя языком холодный воздух, замотал головой, потёр морду лапой, ткнулся ею в холодный пол — студил.

— Хасар! — Санал поставил плошку и на коленях качнулся к нему.

Хасар отступил от протянутых рук, вскочил, отбежал за печь, к стене, и там сел, прижав уши, вобрав голову в плечи. Санал потянулся к нему рукой, ладонью вперёд. Хасар отодвинулся вдоль стены, втиснулся в угол между печью и стеной, к самым доскам. Санал подался ближе — Хасар вжался в угол плотнее.

Санал остановился. Опустился на корточки в шаге от угла и позвал — тихо, одним словом:

— Хасар.

Ближнее ухо повернулось на голос. Но пёс головы не поднял и не подошёл — так и остался в углу, мордой к стене.

Ээҗ подошла, собрала тряпкой пролитый навар с пола, отжала тряпку в черепок, вытерла доски.

— Оставь его, — сказала она, разгибаясь. — Не тяни к нему рук. Захочет — сам подойдёт.

Санал руку опустил. Он не полез за псом в угол, не стал доставать — отсел от угла к стене, поодаль, привалился спиной к печи, сложил руки на коленях. Раз пёс в углу переступил лапами, вздохнул, — рука у Санала сама пошла было к нему, потянулась — и он отвёл её, положил обратно на колено, сжал в кулак. Так и сидел, не двигаясь, глядя, как ходит у пса бок, да на то место у печи, где пролился навар и подсох на досках тёмным пятном. Огонь под вечер подкладывал Темир — Санал от стены не встал, к печи не подошёл, хотя топку прежде держал он. Хасар лежал в углу, у холодной стены, куда не доставало тепло печи, мордой к доскам; нет-нет да разевал пасть, водил языком по нёбу, и снова замирал. Из угла он не выходил — ни на дух мяса от котла, ни на голос. День уходил; свет в окне из серого стал жёлтым от печного огня, потом и его не стало. Ээҗ подтапливала печь, месила на утро тесто, гремела ухватом; входил и выходил со двора Темир, обметал у порога валенки. На дворе завечерело рано; Ээҗ засветила лучину и при ней домесила тесто, обрала со стола. К вечеру печь притопили последний раз, и от неё пошёл ровный жар, а по низу, от двери и от окна, всё равно тянуло холодом. Ужинать сели без Санала. Семья хлебала горячий навар из чашек, заедала лепёшкой; Санал к столу не пошёл, остался у стены, и Ээҗ не позвала его дважды.

* * *

Ээҗ налила в ту плошку остывшего навару с волокнами мяса, положила туда же обглоданную кость и поставила у кошмы, где пёс ел всегда.

— Оголодает — подойдёт, — сказала она и отошла к печи.

Хасар к плошке не пошёл. Он поднялся из угла, перешёл на кошму и лёг, свернувшись, носом от плошки. Когда от неё тянуло мясом, он поднимал голову, водил носом в её сторону; раз поднялся, шагнул было к ней, вытянул шею над самым краем — и сел, не дойдя, и вернулся на кошму. Плошка осталась стоять, где Ээҗ её поставила.

Пар над плошкой сошёл. Навар сверху затянуло плёнкой, и по краю плошки застыл белым ободком жир; к ночи навар в ней застыл студнем. В печи прогорели дрова, осели угли и подёрнулись серым пеплом; от печи потянуло уже не жаром, а остатным теплом, а по полу от заплывшего инеем окна поползла стужа, добралась до стены, застудила Саналу ноги. Он поджал их под себя, но с места не сдвинулся. Ээҗ убрала со стола, задула лучину; Темир, кряхтя, полез на печь греть ногу. Печь протопилась, угли под пеплом теплились, но на всю долгую зимнюю ночь тепла в стенах было не удержать — дом остывал с краёв, от окон. Все легли.

Санал не спал. Он лежал на постели у стены, под тулупом, в темноте, и слушал. Дом остывал к утру; в стенах пощёлкивало дерево от мороза; за стеной, в хлеву, переступала скотина; на печи посапывал во сне Темир. За окном стоял мороз глухой, недвижный, и в такую ночь всякий звук в доме был слышен далеко. От окна тянуло по полу стужей. На кошме дышал Хасар — ровно, глубоко; изредка когти его скребли войлок, когда он перебирал во сне лапами. Дыхание Санала в темноте оседало паром — так выстыл к ночи дом. Санал свесил руку с края постели вниз, к самому полу, раскрытой ладонью. Под тулупом телу было тепло, а рука, свешенная к полу, стыла отдельно, как чужая. У пола, куда сползал от окна холод и где он копился всего гуще, было студёнее всего; ладонь коченела, пальцы деревенели один за другим и переставали слушаться; холод подбирался по руке выше, к запястью, — а Санал руки не подобрал, не сжал пальцев. От кошмы, где лежал пёс, до постели было через всю тёмную комнату. В темноте Санал не видел ничего — ни кошмы, ни плошки, ни пса; он слушал. Долго было тихо; где-то в стене щёлкнуло, осело. Потом на кошме зашуршало: Хасар поднялся, встряхнулся так, что хлопнули уши, прошёл когтями по доскам.

Он нашёл в темноте плошку по запаху — по остывшему навару, что один и держался ещё в выстывшем доме. Понюхал. Лизнул сверху застывшую плёнку — она отстала коркой; под ней навар за ночь застыл студнем, схватился холодом. Поднял голову. Лизнул ещё, с краю. И стал есть — понемногу, отдирая языком застывшее, шоркая по стылому дну; до кости, до хрящей, добрался, придавив плошку лапой, погрыз кость, обсосал хрящи. Съел, оставил обглоданную кость, повёл носом по тёмной комнате.