Оксана Волкова – Хасар. Первый в сердце (страница 10)

Потом когти прошли по доскам через всю комнату — от кошмы к постели; в темноте Санал вёл пса по одному этому звуку. У постели когти стихли. Санал слышал над самым полом дыхание, слышал, как пёс переступает у ножки постели, поводит носом. Хасар потянул носом раскрытую ладонь. Отступил на шаг, постоял. Потом подошёл и ткнулся в ладонь носом — мокрым, живым. Ладонь у Санала закоченела, отнялась от стужи, и он не сразу почувствовал прикосновение — только мокрый нос да тёплое дыхание в отмёрзшей руке. Пёс замер, не отнимая морды.

Санал не шевельнул рукой. Не потянулся к псу, не схватил, не стал гладить. Он держал ладонь раскрытой, как держал. Хасар постоял, подвинул морду глубже в ладонь, ткнулся лбом. Тогда Санал повёл пальцами — самую малость — и тронул его за ухо, за то, что стояло; пальцы едва слушались от стужи, и он тронул легко, чуть, ухо было тёплое под ними. Хасар не отшатнулся. Он потоптался, вздохнул и опустился на пол у постели — тяжело, всем телом. Пол под ним был холодный, и он поворочался, устраиваясь, привалился боком к ножке постели, положил морду на лапы у самой руки. От пса, лёгшего внизу, к застывшей ладони потянуло теплом, и пальцы под ним понемногу стали отходить, слушаться. Санал так и лежал, свесив руку, не подбирая её. Дыхание пса под ладонью выровнялось, отяжелело ко сну. За окном намерзал новый иней; чернота в нём поредела, посерела, и проступил ранний свет. Под утро задремал и Санал.

* * *

Утром Санал проснулся оттого, что у постели, внизу, было тепло — от пса, что лежал под его свесившейся, застывшей за ночь рукой. За ночь окно заволокло инеем насквозь, и в белом стекле стоял ранний свет. Он опустил руку ниже, тронул тёплую голову.

— Хасар, — сказал он.

Пёс поднял голову, встал, потянулся и лизнул ему руку. Хвост стукнул по полу. Санал спустился с постели на пол и сел рядом; Хасар привалился боком к его колену и положил морду ему на руку.

У печи Ээҗ раздувала утренний огонь. Она поглядела на них через плечо и ничего не сказала.

Плошка стояла у кошмы пустая, вылизанная до сухого дна.

Глава 7. Звёздочка

Отелилась корова в самый мороз, к ночи. Санал проснулся от её мычания — низкого, тяжёлого, чужого, не такого, каким она звала к дойке; за стеной, в закуте, она переступала, возилась, стонала. Темир уже встал, натягивал в темноте тулуп. Санал сунул ноги в валенки, накинул на плечи что было и вышел за отцом с фонарём.

На дворе стоял мороз — глухой, звёздный, без ветра; снег под валенками не скрипел, а взвизгивал на каждом шагу, дыхание стыло инеем на вороте. В закуте, за низкой дверью, было тепло от коровьего тела; пахло навозом, палым сеном и ещё чем-то — густым, кровяным, тяжёлым. Темир повесил фонарь на балку, присел у коровы, положил ей ладонь на круп, поговорил негромко — и не торопил, ждал. Санал стал у входа: в спину ему тянуло со двора морозом, а спереди шло тёплое, живое, и он переступал с ноги на ногу, чтобы не зазябли.

Долго ничего не менялось. Корова то налегала боком на стену, выгнув спину, то тяжело опускалась в солому, подламывая под себя ноги, лежала, натуживаясь, оглядывалась на свой пах — и опять поднималась. Дышала она тяжело, с хрипом, и от боков её валил пар. Темир сидел на корточках рядом, изредка клал ей ладонь на бок, слушал рукой — и ждал, не торопил. Фонарь на балке чуть качался, и тени по стене ходили вместе с ним; фитиль нагорал, свет садился. Ноги у Санала в валенках зазябли на промёрзлой земле, он поджимал пальцы, переминался, но не уходил. Раз корова застонала так, что он подался было к ней — Темир не двинулся, и Санал остался у входа, не зная, куда девать руки, глядя, как отец сидит у коровы и ждёт своего часа. Потом под хвостом у коровы показался тёмный мокрый пузырь, и в нём — две передние ножки в плёнке, копытцами вперёд. Корова натужилась, застонала в голос, налегла; ножки вышли дальше, и за ними легла на них узкая морда. Корова передохнула, натужилась опять, всем телом — и вытолкнула телёнка разом, на солому, в мокрой пелене. Он вывалился тяжело, скользко, и лёг, как упал, вытянув шею, не двигаясь; бок его не поднимался. Корова разом обернулась на него, потянулась мордой.

Темир был уже над ним. Содрал плёнку с морды, пальцем выгреб из ноздрей, изо рта слизь, продул — телёнок не дышал, лежал тряпкой. Темир свернул тугой жгут соломы и растёр им грудь, бок, под лопаткой — сильно, грубо, будто тряс; телёнок дёрнулся, мотнул головой, чихнул и потянул воздух со всхлипом. Бок его поднялся, опал, поднялся опять.

— Тёлка, — сказал Темир. — Живая.

Корова повернулась, обнюхала телёнка, лизнула раз, другой длинным языком — шумно, забирая шерсть против ворса, поворачивая его мордой; язык у неё был широкий, шершавый, и телёнок под ним качался. От мокрого тельца на морозе в закуте шёл пар. Темир скинул с плеч тулуп, завернул в него телёнка — скользкого, тяжёлого, неудобного, свесившего голову, — подхватил под себя и поднял на руки.

— В дом. Тут замёрзнет.

* * *

Санал побежал вперёд по хрусткому снегу, распахнул дверь, придержал, чтобы отец прошёл с ношей. Из дома пахнуло теплом, дымом, хлебом; мороз втянулся за ними по полу белым паром. Темир внёс телёнка в тепло, к печи, опустил на подстеленный мешок и развернул тулуп. Корова осталась в закуте и оттуда замычала — гулко, тревожно, зовя своё; била копытом, рвалась за телёнком, и Темир притворил за собою низкую дверь.

Тёлочка лежала на боку у печи, вытянув шею, и дрожала всем телом мелкой дрожью; шерсть на ней была тёмная от мокроты, слипшаяся сосульками, и от неё в тепле шёл пар. Санал взял чистой соломы, свернул жгутом и стал обтирать тёлочку — как обтирала бы её мать языком, против шерсти, — по спине, по бокам, по мокрому животу, где часто, коротко билось под рёбрами сердце, снимая налипшую слизь. Шёрстка под рукой была тёплая, липкая, пахла кровью и коровой; тёлочка вздрагивала, дёргала кожей там, где он тёр. Санал тёр, менял солому, тёр опять, пока шерсть не пошла суше и не начала подниматься, курчавиться на боках. На лбу, между глаз, из-под мокрого проступило белое пятнышко — звёздочка; он обтёр и его. Ресницы у тёлочки были длинные, тёмные, слиплись стрелками; она моргала, стряхивая с них, и всё поводила на Санала большим влажным глазом. Под его рукой она понемногу переставала дрожать: тело теплело, шёрстка сохла и вставала дыбом, курчавилась, и от печи на неё тянуло жаром.

Ээҗ засветила лучину, поставила греть воды в котле.

— Обтирай, — сказала она. — Обсохнет — сама встанет.

В закуте за стеной мычала корова, звала гулко и тревожно; тёлочка водила ушами на её голос, тянула морду к стене. Полежала, обсыхая, набираясь сил. Потом подобрала под себя передние ноги, качнулась, привстала на них — а задние разъехались по гладкому полу, копытца скользнули, и она осела обратно на зад. Санал подхватил было её под грудь — Темир качнул головой:

— Сама.

Тёлочка собрала ноги опять, толкнулась, поднялась на передние, потянула задние — они разъехались, копыто чиркнуло по полу, и она завалилась на бок, стукнув коленом. Полежала, тяжело дыша, поводя ушами на материн зов; бока её ходили часто. Потом подобрала под себя ноги и собралась в третий раз — вся, разом, — и встала на все четыре широко, как на ходулях, качаясь, разъезжаясь и сводя ноги обратно, дрожа в бабках. И устояла. Стояла, покачиваясь, свесив мокрый ещё хвост, растопырив ноги, и моргала длинными ресницами, и держалась. Санал глядел на неё снизу, сидя на полу, — как она стоит на своих четырёх, вся дрожа, в первый раз в жизни, — и не двигался, чтобы не упасть.

За спиной у Санала зашуршало, зашлёпало по полу: Хасар подобрался к печи, потянул носом кровяной, новый запах, подался к тёлочке, вытянув морду, и уже совался обнюхать. Санал перехватил его за холку.

— Нельзя.

Хасар упёрся всеми лапами, не сводя носа с тёлочки, тянулся к ней через руку, поскуливал тонко; Санал держал крепко и отводил, и пёс подавался назад через силу, скребя когтями по половицам. Санал отвёл его к порогу, придавил ладонью загривок — «сиди», — и пёс сел, вытянув шею, ходя ноздрями, взвизгивая, но с места не пошёл. Тёлочка на дрожащих ногах переступила, качнулась к Саналу и ткнулась мокрой мордой ему в грудь, в рубаху, оставив на ней мокрое пятно. Она тыкалась в него, искала, забрала губами край рубахи и стала посасывать, приняв за вымя; Санал придержал её за тёплую, ещё влажную шею, и она сосала пустую ткань, толкая его мордой снизу, как толкала бы вымя. Так он и сидел на полу у печи — между стоящей тёлочкой и сидящим у порога псом, — пока Темир не завернул тёлочку снова и не понёс обратно в закут, к корове. Санал пошёл следом. Корова встретила тёлочку низким мычанием, обнюхала, лизнула; тёлочка потыкалась мордой ей в пах, потеряла, ткнулась опять, нашла вымя — и стало слышно, как она сосёт, причмокивая, толкая корову снизу мордой, а корова стоит над ней смирно и жуёт.

* * *

К весне снег у дома сошёл, и двор развезло; земля под ногой стала вязкой, чёрной, и от кадки к порогу натоптали грязную тропу, и в разъезженных ямках её стояла бурая вода. С крыши текло — капля набухала на застрехе, срывалась, била в размякшую землю; по стене саман потемнел от сырости. Тёлочка ходила теперь по двору сама, на длинных, уже устойчивых ногах, оскользаясь в грязи, растопыриваясь, всхрапывая, и порой вдруг взбрыкивала, задирала хвост и неуклюже скакала боком, пока не осаживалась в лужу. Звёздочкой её назвали — за белое пятно во лбу. Корову выпускали из закута, и она стояла у сарая на солнце, жевала, качала головой, а Звёздочка держалась при её боку или совалась к Саналу, тыкалась в него мокрым носом, искала руку. Днём тёлочка ложилась спать на солнцепёке, вытянувшись у коровьих ног, а к вечеру принималась носиться по двору, взбрыкивая, и корова поводила за ней головой, не переставая жевать.