Оксана Волкова – Хасар. Первый в сердце (страница 6)

Запах привёл его к норе под корнями старого куста. Хасар сунул морду в тёмный ход — оттуда тёплой волной шибануло зверем, — и земля осыпалась ему на нос; он фыркнул, дважды чихнул, замотал головой. Потом припал на передние лапы и стал рыть. Он рыл всем телом, азартно: земля летела назад, между задних лап, когти скребли и цепляли корни, нос то и дело лез обратно в отверстие, до самых глаз в земле, и он отфыркивался и рыл опять. Он совал в ход то нос, то лапу; земля набивалась под когти, оседала на морде, на ресницах. Из глубины пахло сильно, живо, только что.

Что-то там, под землёй, шевельнулось — глухо, чуть слышно. Хасар замер над раскопанной ямой, вскинул голову набок и прислушался к земле. Постоял так — и снова припал, и стал рыть, быстрее прежнего.

Ход уходил вглубь, под корни, куда лапам было не докопаться. Хасар оставил его, обошёл куст кругом, тычась носом в землю, и с другой стороны нашёл вторую дыру. Из неё тоже тянуло зверем, но слабее. Он обнюхал её, поскрёб — и вернулся к первой, где пахло сильнее.

Он лёг перед входом, положил морду на вытянутые лапы, и глаза его остались на тёмном отверстии. Изредка нос втягивал воздух; изредка ухо поворачивалось на неслышный звук. Тень куста, лежавшая поперёк ямы, сползала вбок и укорачивалась; земля под брюхом нагревалась. Муха села ему на ухо — ухо дёрнулось; села у глаза — Хасар мазнул по морде лапой, не поднимаясь, и снова уставился в нору. Зверь не выходил. Хасар зевнул, клацнув зубами, переступил передними лапами и снова замер, положив морду на землю.

Наконец он встал, встряхнулся и опять пошёл носом по земле, обходя куст шире прежнего. У второй дыры лежал свежий след — он уходил в траву. Хасар взял его, и азарт поднялся в нём снова, сильнее прежнего.

След повёл его через кусты, вниз, в сухую низину, где трава стояла по грудь, потом на открытое. И там, впереди, в траве мелькнуло серое, юркое — раз, другой. Хасар кинулся следом. Он шёл длинными махами, распластываясь над землёй, трава хлестала его по морде; серое метнулось вбок, ещё вбок — и пропало, ушло под камни или в новую нору, куда пёс не поспел. Хасар с разбегу ткнулся туда носом, поскрёб, обежал кругом, сунулся в щель между камней — не пролез, только ободрал плечо о камень. Запах ещё был, а зверя уже не было.

И только теперь Хасар остановился.

* * *

Он стоял, тяжело поводя боками, вывалив язык, и с него тянулась и падала слюна. Он поднял голову.

Солнце клонилось уже к вечеру, и тени легли в другую сторону; ветер шёл не с той стороны, что утром. Кругом, во все стороны, лежала степь — незнакомая, без единой приметы. Хасар повёл носом, поворачиваясь всем телом по ветру. Потянул ещё раз, и ещё. Ни двора, ни дыма, ни своей воды, ни мальчика — ничего своего в этом ветре не было.

Он двинулся в ту сторону, откуда, казалось, пришёл, опустив нос, — и, не взяв знакомого, вернулся к кусту, к последней норе. От куста он взял в другую сторону — и снова вернулся. Но по земле, пока он охотился, прошли и люди, и скот, и звери; следы легли поверх следов, перемешались, и своего утреннего среди них не было. Он опустил нос совсем низко, повёл им медленно — и не нашёл.

Хвост у него опустился. Пасть, открытая после бега,закрылась. Уши заходили — вперёд, назад. Он больше не тыкался в норы, не глядел на кусты. В траве неподалёку прошуршало, метнулось что-то мелкое. Хасар повернул голову, проводил его ушами и остался стоять.

Он пошёл. Земля под лапами менялась: трава редела, делалась жёстче и серее, кое-где проступала соль, и по соли хрустело; потом пошла твёрдая, битая дорога, а на твёрдом не держалось ничего — ни следа, ни запаха. Бугры уходили один за другим, все на одно лицо, и ни от одного не тянуло знакомым.

* * *

Ночь застала его в чужом месте.

Он покружил, разгрёб лапами землю под кустом, лёг и свернулся, как ложился дома у тёплой стены, и положил лапу на нос. Но земля под ним была холодная, чужая, а в траве всё шуршало, перебегало — и стоило зашуршать, как голова его поднималась сама и уши начинали ходить. Он не свернулся до конца: лёг вполоборота, мордой к ветру, чтобы тот шёл на него. Уши у него не ложились, стояли, поворачивались на каждый шорох; лапы то и дело подбирались, готовые поднять его. К полуночи потянуло холодом от земли, и он поджал лапы плотнее и уткнул нос в бок, но и так не согрелся. Далеко, за темнотой, перебрёхивались чужие собаки; ни один голос не был из тех, что он знал, и он не отвечал им. Дома он знал каждого пса по голосу, как по морде, и знал, кто за каким плетнём; здесь не знал ни одного. Задремал он лишь под утро, ненадолго и неглубоко: чуть шуршало — голова поднималась, и он долго слушал темноту, прежде чем опустить её снова.

* * *

Утром он пошёл опять.

Чужая земля то падала в сухие балки, где на дне трескалась глина и стояла духота без ветра, то вставала голыми буграми, откуда во все стороны видна была одна степь без единой приметы. Хасар переходил солончаки, где соль щипала потрескавшиеся подушечки лап, и по твёрдому ступал осторожнее. Марево дрожало над степью, и дальние бугры плыли в нём, отрываясь от земли. Нос у Хасара пересыхал, и он то и дело облизывал его; шерсть на боках свалялась, набилась пылью и колючим репьём. Поднялся ветер, погнал по земле сухую труху и катучие шары перекати-поля, забил нос пылью так, что Хасар останавливался, чихал, мотал головой — и снова брал ветер. Раз далеко стороной прогнали отару; над нею стояло облако пыли, ветер донёс плотный тёплый дух овец и голос чужой собаки при них, и Хасар постоял, вскинув голову, поглядел издали, потом свернул и обошёл стороной.

Ветер он держал носом на ходу, поворачивая голову на всякую нить, что тот приносил, — и всякая нить была чужой. Бока его втянулись, обозначились рёбра; он пил из луж, где вода стояла тёплая и горькая, и жажда от неё не проходила; в самую жару забивался в редкую тень под куст, ложился, тяжело дыша, приоткрыв пасть; а как спадал зной и от земли тянуло прохладой, поднимался и шёл дальше, и в вечерней прохладе идти было легче.

* * *

Он шёл, пока к полудню впереди не показались крыши. Вышел он к ним не сразу: сперва потянуло дымом и человеком, потом стали слышны голоса, стук по дереву, скотина за плетнями; потом из-за бугра открылось и само село.

Дворы стояли тесно, плетни высокие, из чёрной лозы, вязаны не по-здешнему; пахло чужим дымом, чужими людьми, чужой скотиной, и всё это было не то. За плетнями брехали собаки, чуя его, и он обходил их стороной, держась середины улицы. В одном дворе на него с лаем бросился пёс, кинулся к плетню на всю длину цепи; Хасар свернул и ушёл, и пёс, погремев цепью, отстал. От дворов тянуло едой — хлебом, варевом, — и живот у Хасара сводило, но к дворам он не сворачивал.

У крайнего двора он лёг в тени плетня, отдышаться. Бок ходил часто, язык вывалился на сторону, с него капало. Из дома вышел парень с ведром, увидел его, постоял, потом поставил ведро и вынес в плошке воды. Он двинулся было ближе — Хасар поднялся и отступил на шаг. Парень отошёл и стал поодаль. Тогда Хасар подошёл к плошке и стал пить — долго, до дна, и ещё стоял над пустой. Парень смотрел, не подходя и не гоня. Хасар отвернулся от плошки и пошёл своей дорогой.

* * *

За тем селом снова легла степь. Хасар держал нос по ветру, поворачивая голову на всё, что тот приносил, и шёл, шёл туда, откуда тянуло хоть чем-нибудь, — а тянуло отовсюду чужим. Земля не кончалась: те же бугры, та же полынь, та же соль, те же дальние дворы, к которым он больше не подходил.

Он вышел на твёрдую наезженную дорогу — по ней идти было легче, чем по целине. Дорога вела от села к селу, мимо чужих ильменей, где стояла глубокая тёмная вода без камыша, мимо пустых кошар, мимо голых мест, где ничего не росло. Твёрдая земля была горячей и била в разбитые подушечки; Хасар держался обочины, где пыль лежала мягче и прохладнее. День клонился к вечеру, тени бугров ложились поперёк дороги всё длиннее. С темнотой Хасар свернул под куст, лёг, свернулся, положил лапу на нос — и снова поднял голову на первый же шорох. Так он пролежал ночь, вполглаза, мордой к ветру. Утром поднялся, отряхнул с шерсти сырость и пошёл дальше.

К вечеру, когда солнце село за бугры и степь стала остывать, земля под лапами пошла знакомее: та же полынь, та же солоноватая пыль, что у своих бугров, и дальний собачий голос, какого он давно не слышал. Хасар прибавил шагу, забирая ветер широко.

И среди чужих запахов прошёл один слабый, но знакомый. Хасар стал как вкопанный, поймал его, теряя и снова беря, и пошёл на него, и с каждым шагом тот делался сильнее. След вёл через полынь, через сухую траву, к плетню на краю двора.

Он вышел к плетню и поднял морду. На верхней жерди, в последнем свете уходящего дня, сидел Камыш.

Тот самый. Их кот. Он сидел, подобрав передние лапы, и смотрел вниз на Хасара, и хвост его свешивался с жерди и чуть шевелился. Кот не спрыгнул, не подошёл, не подал голоса — он просто сидел и смотрел, как смотрит на всё, что проходит мимо. Хасар стоял под ним, задрав голову, и бок его ходил, и с языка капало; кот моргнул раз, другой, лениво, и отвёл глаза. Хасар узнал его запах — знакомый, свой, из тех, что были во дворе с самого начала. Кот посидел ещё, потом встал, потянулся, спрыгнул с плетня на ту сторону и ушёл в сухую траву. Хасар постоял под плетнём, снова потянул носом ему вслед — и повёл мордой шире, по всему ветру.