Оксана Волкова – Хасар. Первый в сердце (страница 5)

Он подумал, что Хасар не полез бы в такую: тот любил мелкую, где можно стоять по брюхо, пить и видеть под собой дно; а у этой дно уходило вниз сразу, чёрное, и не видать было, глубоко ли. И вода эта, хоть и стояла тихо, казалась Саналу живой и недоброй — из тех, что тянут вниз и не пускают. Но след сворачивал к воде. Санал спустился по осыпи к самой кромке. Тут, на мокром берегу, где земля держала всё, отпечаток лежал чёткий и глубокий, с растопыренными пальцами, налитый по краю водой. Санал тронул край пальцем — тот был ещё сырой, не оплыл, не обсох. Хасар прошёл здесь недавно, может, к утру.

Санал присел у самой воды. От неё тянуло холодом и глубиной; по тёмной глади изредка расходились круги — не от ветра, а откуда-то снизу. Он отодвинулся от края.

Он пошёл берегом, глядя под ноги. Берег вилял; в одном месте следы раздвоились — одни тянулись низом, у самой воды, другие сворачивали наверх, к дороге. Санал остановился между ними, не зная, куда.

— Хасар, — позвал он негромко. — Ты где?

Никто не ответил. Только стояла тёмная вода, не двигаясь, да в жёсткой траве у кромки что-то возилось и смолкло. Санал поглядел на глухую глубину и выбрал те следы, что уходили к дороге: в такую воду Хасар не полез бы. Он знал свою собаку.

* * *

Дорога поднялась от воды и привела его к селу.

Он встал на краю и понял, что село чужое. Дворы стояли не так, как у них, и жались друг к другу теснее; плетни были вязаны по-другому, из другой лозы; и по улице никто не ходил, только из одной трубы тянуло дымом да где-то мычала невидимая корова. Он стоял на дороге чужого села, и ему сделалось не по себе, как не бывало дома. Здесь его не знал никто, и он не знал здесь ничего — ни куда какая тропа, ни где вода, ни чьи собаки за какими плетнями.

Он постоял, не решаясь войти в улицу, и хотел было повернуть — но след привёл сюда, а раз след привёл, то и Хасар тут был, и кто-то мог его видеть. Санал пересилил себя и пошёл вдоль плетней. В одном дворе баба у корыта молча проводила его глазами; за другим плетнём кинулась на его шаги собака, забилась, захрипела на цепи — чужая, злая. Не его.

— Ты чей?

У ближнего двора стоял парень с ведром — постарше Санала года на три-четыре. Смотрел не зло, а с любопытством, склонив голову набок.

— Собаку ищу, — сказал Санал. — Серую. С белой грудкой.

Парень поставил ведро на землю, подошёл к плетню.

— А была такая, — сказал он. — Вчера. У нас во дворе лежала, вон под тем плетнём, в тени.

Санал шагнул к нему через дорогу.

— Живая?

— Живая, чего ей. Полежала, отдышалась. Я ей воды вынес в плошке — попила. Тощая только, бока впали, и лапы сбиты. Издалека, видать, шла.

— А потом?

— А потом встала и пошла. Я думал, приблудная, хотел придержать — а она не далась, ушла себе. Утром гляжу — нету.

— Куда пошла?

— Не видал. Туда куда-то. — Парень махнул рукой вдоль улицы, к дальнему краю села. — Я за ней не глядел.

Санал молчал. Он хотел спросить ещё — сильно ли она хромала и на какую лапу, не звал ли её кто, в какую сторону глядела, лёжа, — и не спросил ничего, потому что вопросов было слишком много и все они разом не помещались в рот, толкались и не выходили. В руках у него не было ничего; только в кармане лежал свёрнутый ремешок, и он, сам того не замечая, держался за него сквозь ткань.

Парень поглядел на него внимательнее.

— Твоя, что ли, собака-то?

— Моя.

— И ты за ней — откуда?

— Из-за бугров.

— И давно она пропала?

— Третий день.

— И третий день ходишь?

— Хожу.

Парень помолчал, будто примерил это на себя.

— Я б, наверно, тоже пошёл, — сказал он тише. — Была б моя.

Парень присвистнул, поглядел на бугры за спиной Санала, потом на солнце, что стояло уже низко и красно над крышами.

— Ну ты дал. — Он покачал головой почти с уважением. — Далеко же тебя занесло за собакой. Ты давай назад, покуда светло. Стемнеет — тут дороги путаные, между ильменями закружат, не выберешься. Иди прямо на бугры и не сворачивай.

— А как её звать-то, собаку? — спросил парень вдруг.

— Хасар.

— Хасар, — повторил парень, будто запоминая. — Ладно. Увижу — придержу.

— Спасибо, — сказал Санал.

Он повернулся и пошёл обратно.

* * *

Назад он шёл быстро, потом побежал, потом опять пошёл, когда закололо в боку. Дорога стелилась длинная, и он не помнил, сколько прошёл по ней за день; теперь она отдавала ему это расстояние обратно, шаг за шагом, и к концу ноги уже не слушались, а подошвы жгло, будто он ступал по горячему. Солнце садилось ему в спину и гнало впереди длинную тень, и тень доставала до бугров раньше него. Во рту пересохло, в горле першило от пыли; воды он с собой не взял, а к чужой не наклонился, и теперь язык во рту был как чужой. Хотелось лечь прямо на дорогу и не вставать, но он не ложился: знал, что тогда и правда не встанет, а до дому было ещё далеко.

Ему хотелось домой — до боли, до слёз, которых он не пускал, — к своей стене, к своему двору, где всё было знакомо и где даже пустое место было своим, знакомым пустым местом, а не чужим.

Он боялся сбиться. Дорога была одна, но в сумерках всё делалось на одно лицо, и бугры, что утром стояли знакомой чередой, к вечеру слились в общую тёмную гряду. Он держал в уме приметы, что запомнил днём: солончаковую плешь, промоину на боку бугра, кривой столб у развилки, — и по ним вёл себя сам, как днём вёл его собачий след. Один раз он всё же сбился — свернул не у того столба, прошёл сотню шагов и не узнал земли под ногами; ёкнуло под ложечкой. Он вернулся к развилке, отыскал в остывшей пыли свой утренний след и пошёл по нему.

Когда он вошёл в калитку, солнце уже село, и двор стоял в синих сумерках. Было тихо, только куры устраивались на насесте да позвякивала цепь у соседей. Место у стены было пустое, миска стояла сухая, как её оставили утром. Санал присел на корточки, тронул землю ладонью — холодная. Никто не ложился здесь и сегодня.

Из дома вышла мать. Она весь день собиралась его выбранить, но, увидев его — серого от пыли, чуть живого, со сбитыми в кровь коленями, — не сказала ни слова упрёка. Только оглядела с головы до ног, поджала губы и пошла греть ему поесть.

— Далеко ходил, — сказала Ээҗ. Она стояла в дверях; видно, ждала, выглядывала.

— Далеко.

— Нашёл?

— Следы нашёл. И человека, кто его видел, — в чужом селе, за водой. Он живой, Ээҗ. Вчера ещё был живой. Ему воды выносили, он попил.

Ээҗ покивала. Большой палец её на миг прижал подушечку указательного.

— Живой — уже много, — сказала она. Не «придёт», не «вернётся», не «собаки дорогу знают» — только это одно, но зато правду.

Она подошла, положила ему руку на макушку. Ладонь была сухая, тёплая и тяжёлая, и от этой тяжести у Санала вдруг подступило к горлу то, что он держал всю дорогу.

— А ты с ног свалился, — сказала Ээҗ, не убирая руки. — Второй день себя гонишь. Ноги не казённые, и ты не железный. Поешь и ложись. Пёс не пропадёт оттого, что ты поспишь.

— А если он ищет дорогу назад, а меня нет? — сказал Санал.

— Дорогу он и без тебя найдёт, — сказала Ээҗ. — А тебя ищи не ищи — спать надо. — Она подумала. — И вот что. Один за бугры больше не ходи. Отцу говори, куда собрался. Слышишь меня?

— Слышу, — сказал Санал.

За ужином он ел молча и смотрел на дверь. Дверь не открылась. Ночью он лёг и слушал; за плетнём лениво перебрёхивались собаки, ближе, дальше, и того голоса среди них не было. В ногах у него гудело от дороги, и горели сбитые за день подошвы.

Санал достал из кармана ремешок. Положил его рядом с собой на постель, накрыл ладонью и закрыл глаза.

Глава 4. Дорога домой

Хасар лежал у стены, на своём месте, положив во сне лапу на нос. Скрипнула калитка, шаги Санала ушли по дороге к воде — одно ухо повернулось им вслед и опало, голова осталась на лапах. А потом ветер переменился.

Он потянул носом, не поднимая головы. С утра воздух был один и тот же, весь наперечёт: пыль, остывшая за ночь зола, нагретый саман стены, тёплый коровий дух из-за сарая, дальняя стоячая вода, мальчик, что только что ушёл по дороге к ней. Хасар знал этот воздух, как знают свою лежанку; из этих запахов, стоявших каждый на своём месте, был сложен весь его день. А теперь сквозь него прошло чужое — живое, тёплое, подвижное — и прошло с той стороны, куда он не ходил: от бугров, от дороги, что уходила за село.

Хасар поднял голову. Ноздри у него подрагивали, ловя. Он полежал ещё миг, не двигаясь, только ловя ноздрями, — а запах не уходил, шёл ровно, тёк с ветром, живой и близкий. Запах был не птичий и не коровий, не собачий и не человечий; он был низкий, звериный, крался понизу, у самой земли, и звал за собой. Хасар встал, отряхнулся так, что хлопнули уши, и пошёл на него — сперва шагом, принюхиваясь, потом рысью, потому что запах густел и уводил.

Он шёл через полынь. Она цеплялась за шерсть и отдавала свой горький сухой дух, но тот, живой, тёк понизу, и Хасар вёл по нему, опустив морду, и не сбивался. Двор оставался за спиной. Знакомые запахи — дым, корова, мальчик, тёплая вода — редели, отставали, уходили с ветром один за другим, а тот, впереди, делался всё сильнее. За плетнём коротко тявкнула собака; в другой день Хасар поднял бы на неё голову, а сейчас не поднял — запах был сильнее. Он шёл за тем, что было впереди.

Бугры он перевалил, не заметив как. За ними легла другая земля — ниже, суше, с реже стоящей травой, — но он не глядел на неё: запах вёл, и Хасар не отставал. След то делался сильнее, то слабел, петлял, обходил кусты и снова тянул вперёд, и пёс держался его, опустив морду. Он уводил Хасара вниз, к сырой ложбине, где трава стояла гуще и темнее, потом через сухой бурьян, потом на открытое, где ложился в пыль чётко, а на твёрдом пропадал, и Хасар брал его снова у обочины. Солнце поднималось и грело спину, но Хасар не глядел ни на солнце, ни на землю кругом — только на ту нить запаха, что тянулась перед ним. Ноги несли пса легко. Он был молод, след был свежий.