Оксана Волкова – Хасар. Первый в сердце (страница 4)

Он различал дыхание каждого в доме: у матери оно было ещё дневное, неровное, с задержкой перед вдохом; у Ээҗ — тонкое и ровное, как её же нитка; у отца низкое и редкое.

Раз ему показалось, что во дворе стукнуло у ворот. Он привстал, вытянулся, вслушался — но это осел плетень или упало что-то сухое, и всё стихло. Он лёг обратно, но сердце ещё колотилось, и он положил на грудь руку, чтобы унять его и не пропустить за ним звука. Под ладонью оно било часто и гулко. Время шло медленно, как идёт оно у того, кто лежит с открытыми глазами и ждёт одного звука.

За плетнём залаяла собака. Одна.

Он приподнялся на локте. Первый удар сердца был короткий и злой от надежды — он; второй уже знал, что не он. Лай шёл издалека, с того конца села, где дворы кончались и начиналась степь; он был длинный и низкий, из тех, какими лают в темноту на то, чего не видят и не понимают. Ему ответил другой двор, поближе, потом третий, и скоро лай пошёл по всему селу волной, от двора к двору. Звук шёл через тьму дробный, разноголосый, то громче, то глуше, смотря куда поворачивал ветер, и доходил до Санала не сразу весь, а слоями, ближний поверх дальнего.

Санал сел на постель. Он не слушал этот лай весь целиком — из всего лая он ждал только одного голоса: низкого, хриплого, с рычащей ноткой на конце, какого не было ни у одной собаки в селе. Волна поднималась, спадала, поднималась опять; в ней было много собак, ближних и дальних, и все они были чужие. Он вытянул шею к стене, за которой был двор и ворота, и не дышал, чтобы не мешать себе слышать, и ждал, что вот сейчас в эту чужую волну войдёт его голос — и он узнает его сразу, из всех, не спутав, — и что пёс стоит уже у ворот и подаёт голос, чтобы открыли, и что надо только встать и снять петлю.

Голоса Хасара не было.

Лай редел. Один за другим стихали дворы. Последней замолчала собака у края села, там, где дорога уходила в степь.

После неё никто больше не залаял.

Глава 3. След

Санал проснулся рано, ещё до солнца, оттого что за дверью ходили. В доме топили печь, пахло дымом и мокрой золой; за стеной, во дворе, скрипело ведро. Он полежал, слушая, — по привычке этих дней он слушал первым делом: не проснулся ли пёс, не скребёт ли когтями у порога, не вздохнёт ли, тяжело укладываясь. Порог молчал.

Он встал и вышел во двор. Двор был серый от росы, трава у плетня стояла мокрая и тяжёлая, и по ней ещё никто не ходил. Место у стены было пустое. Земля там была примята по собачьему боку, и на примятом ровно, нетронуто лежала роса. За ночь никто не ложился на это место — роса сказала бы, если бы кто лёг.

— Санал, — сказала мать из-за угла, не оборачиваясь. — За водой. И умойся, глаза как у сыча.

Он взял вёдра и пошёл.

На тропе он никого не встретил — село ещё спало. За чужими плетнями лениво, спросонок перебрёхивались собаки, и Санал, идя, разбирал их голоса, как разбирал уже вторые сутки: рыжую соседскую, заливистую через два двора, дальних, что лаяли вместе. Того голоса — низкого, с рыком на конце — среди них не было. У воды он набрал вёдра и постоял. Там, где Хасар заходил остудить лапы, вода лежала ровная, ил не поднят, и на ней не было кругов.

Он носил воду, ломал полынь, подавал матери то, что она просила. Делал всё как всегда и всё время слушал. Мать не спрашивала, отчего он молчит; она давала ему дело — принеси, подержи, отнеси, — и он делал.

Один раз, когда он застыл с охапкой полыни, слушая дальний лай, она сказала:

— Ешь давай. На пустой живот ноги не носят.

Он поел. Она глядела, как он ест, и больше ничего не сказала.

* * *

После завтрака он собрался идти. Мать увидела это по нему.

— Далеко не ходи, — сказала она. — К обеду чтоб был дома.

— Ладно, — сказал Санал и вышел за калитку, уже зная, что к обеду не вернётся.

Вчера он обошёл двор и село по всем местам Хасара, нашёл след, что вёл в бугры, пошёл за ним и потерял на твёрдой земле, и не нашёл, сколько ни искал. Сегодня он пошёл туда же, но медленнее, глядя под ноги. По дороге тянулись его вчерашние следы — частые, глубокие, торопливые; сегодняшние ложились рядом, реже и ровнее. Полынь стояла седая, и в пыли под ней держались отпечатки: чужие собачьи, коровьи, человечьи, птичьи крестики. Он читал их, как читают чужой и знакомый почерк, и ни один не был тем, что он искал. У того места, где вчера кончился след, он остановился.

Дальше начиналась твёрдая, битая земля, на которой след не жил. Санал поглядел вперёд, где бугры уходили один за другим, и крикнул:

— Эй!

Голос ушёл в открытое и не вернулся; ветер пригнул полынь и отпустил.

— Ты чего тут кричишь?

Санал обернулся. В нескольких шагах стоял старик — тот, что вечно строгал что-нибудь у своей завалинки; сейчас в руках у него была смотанная верёвка, и он глядел на Санала из-под руки, щурясь на солнце.

— Ищу Хасара, — сказал Санал. — Собаку нашу. Серого, с белой грудкой.

— А, серый. — Старик кивнул, будто вспомнил. — Видал я его. Вчера, под вечер.

— Где? — Санал шагнул к нему.

— Тут и видал, повыше. Шёл вдоль дороги, за село, в ту сторону. — Старик показал рукой туда, где бугры вставали выше и за ними уже не видно было села. — Не бежал, не таился. Шёл ходко, ровно, не оглядывался.

— Один?

— Один. Не гнал его никто, коли ты о том думаешь. Сам шёл.

— А с виду какой был? — спросил Санал. — Не хромал?

— Да серый пёс, каких много. Шёл ровно, не хромал. Тощий только — бок подобрал. Ну да они к осени все тощие.

Санал складывал про себя: не хромал — значит, лапы целы; тощий — значит, не ел.

— А куда дальше?

— А дальше не скажу. Дальше я домой повернул — мне в степь на ночь глядя незачем. Шёл себе пёс, и всё.

Старик помолчал, оглядел Санала — сбитые колени, серые от пыли ноги, пустые руки.

— Ты чей будешь-то? Темира сын?

— Темира.

— То-то, гляжу, упрямый. — Старик покачал головой. — Ты вот что, парень. Домой ступай. Пёс дорогу знает лучше тебя, придёт сам, как нагуляется. Собака от дома далеко не отходит, ей дом нужен.

— Он вчера не пришёл. И позавчера.

— Ну, стало быть, нынче придёт. — Старик пожал плечом; ему это было просто. — А в степь один не суйся, слышишь? Мал ещё. Там заплутать — раз плюнуть, а искать тебя кто пойдёт?

Он повернулся и пошёл вниз, к селу, разматывая на ходу верёвку и уже не глядя на Санала. Санал остался стоять.

Пёс шёл ходко, в одну сторону, не петляя, не кружа и не возвращаясь. Куда и зачем — этого Санал по одному следу знать не мог.

Санал поглядел за бугры, где кончалось знакомое, и пошёл туда.

* * *

За буграми земля пошла ниже и переменилась. Трава стала реже, земля — плотнее, суше, серее; кое-где белела солью проступившая плешь, и по ней хрустело под ногой. Следы на такой земле не держались: Санал шёл, и его собственные отпечатки осыпались за ним, едва он снимал ногу. Он думал, что и Хасар шёл здесь так же — быстро, туда, куда вёл его запах, которого Санал не чуял и о котором мог только догадываться по тому, как ровно, без петель, ложился след там, где он ложился.

Земля тут лежала голая и просторная, без плетней, без дворов, без единой приметы, за какую взялся бы глаз, и оттого казалась ещё больше, чем была. Санал шёл по ней один, маленький, и слышал только свои шаги да ветер; и ни разу за всё это время не залаяла ни одна собака — некому было лаять.

Скоро впереди легла дорога — широкая, наезженная, твёрдая, вся в сухих застарелых выбоинах. Санал вышел на неё. На твёрдом следов не было, но там, где колесо сбивало к обочине мягкую пыль, он приседал и искал — и нашёл. Отпечаток был чёткий, вдавленный глубже к пятке: четыре пальца, коготь. Санал приложил к нему ладонь. След был чуть меньше ладони и сбит на левую сторону — так Хасар всегда ставил эту лапу. Он узнал его, как узнают руку.

— Здесь, — сказал он тихо, в пустую дорогу. — Ты здесь прошёл.

Он пошёл по дороге, не отрывая глаз от земли. Где след пропадал на твёрдом, Санал не искал его наугад — держал в глазу направление и шёл по нему, пока пыль у обочины не отдавала новый отпечаток; так он и двигался, от следа к следу, как переходят реку по камням, не глядя на воду между. И находил ещё и ещё — в мягких местах, у обочины, — и все они вели вперёд, от села, в одну сторону. У одного места он остановился. В пыли на обочине отпечаталось собачье тело — примятое в длину, с ямкой там, где лежала голова, и с бороздками там, где скребли, устраиваясь, лапы. Хасар ложился здесь.

Санал присел рядом, положил ладонь на примятое. Пыль хранила форму — бок, поджатые лапы, вытянутую шею; и он увидел, как Хасар лежал тут, у дороги, вытянувшись, мордой вдоль дороги — в ту сторону, откуда мог кто-то прийти. Санал не стал думать, кого пёс тут ждал и ждал ли. Он поднялся и пошёл дальше, но лёжка эта осталась с ним и на ходу, будто он унёс её на ладони.

* * *

За поворотом дорога пошла под уклон, и внизу открылась вода — не такая, как дома. Дома вода стояла тихо, тёплая, заросшая камышом, и в ней видны были дно и своё лицо. Эта лежала в низине тёмным ильменём — глубокая, непроточная, без камыша по краям: такую воду нагоняет весной, половодьем, и она стоит всё лето, никуда не уходя, темнея год от года. Над ней у самой кромки садились и без звука взлетали птицы. Санал остановился над обрывом и поглядел вниз, и по спине прошёл холодок, какого не бывало у своей воды.