Оксана Волкова – Хасар. Первый в сердце (страница 3)

Санал постоял над этим местом дольше, чем нужно было, чтобы набрать воды. Потом присел, опустил ведро набок и повёл им по воде; вода вошла разом, ведро потянуло вниз и потяжелело в руке, и он выправил его, чтобы не зачерпнуть со дна ила. Поверхность, разбитая ведром, качнулась, свела и снова развела отражённый камыш. Второе он набрал так же, встал, поддел коромыслом дужки — плечо приняло груз и осело под ним — и понёс.

Он вылил вёдра в кадку. Со дна поднялась муть и, покружившись, стала оседать. Он пошёл опять. Полные, вёдра держали коромысло ровно, но у самой калитки одно качнулось, вода плеснула ему на ногу и на пыль и легла тёмным пятном. Оно сразу начало светлеть с краёв и скоро исчезло. На обратном пути плечо под коромыслом заныло; он переложил его на другую сторону, и заныло с той. Мокрый край ведра тёр по бедру, и от ходьбы с грузом ноги ставились тяжелее и шире. Он шёл, чуть отклонясь назад под тяжестью, и мерил дорогу не шагами, а плечом — по тому, как оно ныло и просило переменить сторону, и по тому, сколько ещё оставалось терпеть до кадки. Он донёс, вылил и снова пошёл к воде — постоять над той кромкой, послушать камыш и дальний лай, а потом набрать и принести, будто без этого нельзя было обойтись. Пятна пролитой воды тянулись за ним от кадки к калитке, одно за другим, и высыхали не в том порядке, в каком легли.

Кадка встала полной до края. Санал принёс ещё вёдра, поднял одно над кадкой, чтобы вылить, — и увидел, что лить некуда. Вода качнулась и пошла через край, по тёмному дереву вниз, в пыль; тонкая струйка добежала до земли и стала промывать в ней бороздку. Он опустил ведро и поставил на землю.

— Полно же, — сказала мать, выходя из дома и глядя на мокрый бок кадки. — Через край льёшь, воду переводишь. Иди к отцу помоги.

* * *

Отец сидел, наклонившись низко, и сеть уходила из его колен в руки. Костыль лежал в траве рядом. Санал сел рядом на корточки. Пальцы у Темира двигались медленно и верно: находили в ячее прореху, заводили в неё бечёвку, обносили вокруг и затягивали узел, и узел ложился ровно, не хуже старой вязки. Он не торопился и не сбивался.

— Помочь? — спросил Санал.

— Держи, — сказал Темир и подал ему край сети.

Санал натянул. Первый раз взял комом, и ячея под пальцами сбилась в складку; отец не сказал, что криво, — тронул сыновью руку, развёл ему пальцы, поставил их так, чтобы сеть легла ровно и держала натяг, и убрал свою руку. Санал взял так. Сеть под его пальцами перестала морщить и пошла гладко. Он держал, а отец вязал; руки у Санала затекли от одного положения, но он не менял его и не разжимал — вся ровность держалась на том, как он взял. От сети пахло рыбой и смолой, и запах оставался на руках. Ветер тянул со двора, нёс пыль и сухую траву; они работали и молчали. Солнце перешло навес, тень сдвинулась, и они передвинулись за ней, не сговариваясь.

За плетнём коротко, лениво тявкнула собака. Санал вскинул голову на звук раньше, чем успел подумать, — и сеть в его руке поехала, ячея снова легла складкой. Отец поправил её сам, не поднимая глаз, и подождал, пока сын возьмёт заново. Санал взял.

— Не он, — сказал он.

Темир ничего не ответил и стал вязать дальше.

* * *

К полудню мать послала его на другой конец села — отнести соседке пустой горшок, что брали у неё третьего дня. Санал взял горшок под мышку и пошёл.

Село лежало в полуденном зное, разморённое и тихое. Тени от плетней были короткие и горячие, пыль под ногами — мягкая, глубокая, сухая; она набивалась между пальцами и не холодила, а грела. У одного двора баба выплеснула из ведра помои, и вода потемнила пыль и тут же ушла в неё, оставив только тёмное пятно, над которым закружились мухи. У другого стучал по дереву топор — ровно, нечасто, с оттяжкой, и между ударами было слышно, как падает отколотое. За плетнями переступала и вздыхала скотина, тянуло тёплым духом навоза, дыма и подсыхающего кизяка. Санал шёл серединой дороги, и пыль поднималась за ним и садилась на голые ноги, на руки, на бок горшка. У колодца стояли брошенные вёдра, и пролитая через край вода темнила вокруг сруба круг сырой земли — единственное тёмное и прохладное место на всей белой от зноя улице. Где-то заскрипел и стих колодезный ворот. В тени под навесом лежали, вывалив языки, две собаки и не подняли головы на его шаги; курица, распластавшись, купалась в пыли у плетня, и пыль вставала над ней облачком и оседала обратно.

У того двора, где держали злую собаку, он привычно перешёл на другую сторону. Собака спала в тени у плетня — рыжая, положив морду на лапы, и бок её ровно ходил во сне. Хасар во сне клал лапу на нос. Санал прошёл мимо, и рыжая не подняла головы, только повела ухом на его шаги и опять затихла.

Он отдал соседке горшок и пошёл назад. Идти обратно было жарче: солнце встало прямо над головой, тень укоротилась до самых ног, и пыль под ступнёй жгла, так что он держался кромки дороги, где она была плотнее и прохладнее. Всю дорогу он слушал дворы — двор за двором, один за другим; в каждом было своё, живое, привычное, и ни в одном не было того, что он искал.

* * *

Днём он сидел у печи и разбирал полынь. Мать велела наломать её мелко, на растопку, и он ломал: брал сухой стебель обеими руками, переламывал через большой палец, потом ещё и ещё, и стебель распадался на короткие куски с сухим треском. Полынь пахла горько и остро, и от печного жара запах делался гуще, садился на пальцы и в горло, и, сколько потом руки ни три, держался. Стебли попадались разные: молодые ломались чисто, с одного нажима, а старые, одревесневшие у корня, гнулись и не поддавались — их приходилось перекручивать, и они рвались вдоль, оставляя на ладони серые волокна.

Работа была ровная, и рука в ней шла сама. Но за плетнём тявкнула собака — и рука Санала стала на середине стебля, а голова поднялась. Он послушал. Лай был чужой, короткий, ленивый; он опустил голову и доломал стебель. Через время подал голос другой двор — и снова рука встала, и снова поднялась голова, и снова, послушав, опустилась. Куча наломанной полыни росла толчками, с остановками, как растёт то, что делают вполуха. Наломанное он сгребал ближе к печи, чтобы было под рукой, когда мать станет подтапливать.

Двор к этому часу разморило. Куры забились в тень под плетень и разгребали там прохладную землю; скотина за сараем стояла смирно, отгоняя хвостами мух; день шёл к спаду медленно, как всё в жару. Двор жил своим чередом, полный и без пса, и делал это так же ровно, как всегда.

Ээҗ сидела рядом, распутывала верёвки и сматывала их в тугие кольца; пальцы её шли по узлам не глядя и ни разу не сбивались. Она ни о чём не спрашивала. Только когда он в третий раз поднял голову на чужой лай, она отложила верёвку и поглядела на него. Ээҗ была в доме самая старшая, говорила редко и зря слов не роняла.

— Ты его знаешь лучше нас, — сказала она. — Другие пусть не слушают, им некого. А ты слушай, раз слышишь.

И снова взялась за верёвку, и пальцы её пошли по узлам, не глядя.

* * *

К вечеру жар от печи спал, и в доме запахло варевом. Ужинали, когда стало смеркаться. Ели разварную рыбу, ту, что Ээҗ чистила утром, с хлебом; мать разложила по мискам. Ставя перед Саналом его долю, она большим пальцем один раз обтёрла край миски, хоть он был чист, и подвинула ближе, не спрашивая, будет ли он. Ели молча, при догорающем свете из устья печи, и тени от рук ходили по стене. Мать разломила хлеб на всех и раздала; ели руками, макая хлеб в юшку. Ээҗ ела медленно, подолгу пережёвывая мягкое, — зубов у неё почти не осталось, — а куски получше, что попадались ей, откладывала и пододвигала Саналу. Говорили о немногом и будничном: что рыба к концу лета пошла мельче, что завтра отцу надо проверить поставленные на ночь снасти, что соли осталось на донышке. Мать считала вслух, чего на сколько хватит, и это был обычный счёт обычного вечера. В другой день мать, разливая по мискам, спросила бы у Санала, ел ли пёс, — она всегда спрашивала у него, потому что он один это знал. Сегодня она не спросила, и Санал ел, слушая через открытую дверь двор.

Вечером он вынес Хасару миску. Она стояла у стены, где ставили всегда, — пустая, и на дне её натрусило за день пыли. Санал поднял её, обдул пыль, подержал в руках. Поставил ближе к углу, где Хасар ложился. Подумал. Вернул на прежнее место.

— Ты зачем ставишь-то? — сказала мать, выходя с полотенцем на плече. — Его нет.

— Придёт — нужна будет.

— А если не придёт?

Санал молчал.

Мать поглядела на него, на пустую миску, на примятую землю у стены. Постояла.

— Ставь, — сказала она. — Только еду не клади с вечера, пропадёт. Утром положишь свежую.

Она ушла в дом. Санал присел на корточки у стены. Солнце садилось, тень от стены легла через весь двор, и в этой тени примятое место было холоднее остального. Земля ещё держала ложбинку по собачьему боку, и в ней светлел короткий серый волосок. Санал провёл по земле ладонью. Она была холодная, хотя солнце ещё не зашло.

* * *

Ночью он не спал. Лежал на своей постели у двери, лицом к стене, и слушал. В доме затихли: мать перестала ворочаться, Ээҗ дышала ровно, отца не было слышно вовсе. Во дворе изредка потрескивала, оседая и остывая за ночь, земля у плетня; раз прошуршало вдоль стены что-то мелкое и стихло. Санал лежал и слушал. Темнота была полная, и в ней слух делался острее, чем днём.