Оксана Волкова – Хасар. Первый в сердце (страница 2)

— К отцу, что ли? — спросил он, не поднимая головы.

— Обед несу.

— Неси, неси.

Узелок грел живот, и Санал не задерживался: надо было донести, пока тёплый.

За последними дворами село кончилось, пошли бугры и понижения между ними. На буграх трава к концу лета выгорела и стояла седая, в понижениях держалась зеленее; пахло полынью, сухо и остро.

Отец сидел у воды на перевёрнутом ведре, спиной к тропе, и сеть уходила из его колен в руки. Вода к концу лета отошла от берега и стояла низко; по обсохшему краю белели присохшие ракушки, пахло тиной и нагретым илом. Костыль лежал в траве рядом. Темир не обернулся на шаги — знал их, — довязал узел и только тогда сказал:

— Клади вон.

Санал положил узелок на кошму. Отец не ел — доводил ряд. Санал сел рядом, взял край сети, натянул, чтобы отцу было где вязать.

— Держи.

Первый раз он взял неверно, комом. Отец не сказал, что криво, — тронул сыновью руку, развёл пальцы, показал, где держать, и убрал свою.

— Так?

— Так.

Была сеть, был узел, был следующий узел. Ветер тянул с воды, холодил щёку. По воде шли редкие круги там, где кто-то трогал её снизу.

Он развязал узелок, отломил хлеба, дал сыну половину. Хлеб был свой, ещё хранил тепло печи. Ели молча; лук отец разломил пальцами, посолил из тряпицы. Потом свернул сеть, проверил на весу.

— Хасар-то дома? — спросил вдруг.

— У стены лежит. В муке весь.

— В муке, — повторил Темир, и что-то сдвинулось в лице. — Ишь, и ему досталось. Ну иди. Мать одну с печью не оставляй.

Санал встал. Костыль отец при нём брать не стал — сидел, пока сын не отошёл.

* * *

Назад Санал шёл быстрее. Тянуло домой — там, у стены, лежал Хасар, весь ещё в муке, смешной, и у них была своя возня, которой ждал только Санал. Он уже придумал, как покажет псу пустую ладонь, спрячет ремешок за спину и заставит поискать.

Калитка. Двор. У стены было пусто.

Санал остановился. Место лежало на виду — примятая земля, где Хасар вылёживал день. Он поставил бы это ни во что, если бы не миска: к этому часу Хасар обычно уже подходил к ней, а сейчас она стояла нетронутая, с натёкшей по краю водой, что он налил утром.

— Хасар, — позвал он тихо. Обошёл сарай, заглянул за поленницу. — Хасар!

Вышла Гиляна с полотенцем через плечо.

— Чего кричишь?

— Хасара нет.

— Набегается — придёт. Собака не человек.

— Он миску не тронул.

— И что миска. — Она вытерла руки. — Воды принеси, вечер скоро.

— А если не придёт?

— Придёт. Иди за водой.

Она ушла к печи. Санал взял было ведро — и поставил обратно. За водой он не пошёл. Он обошёл двор по местам Хасара: тень под навесом, щель за поленницей, вытоптанный лапами угол у сарая. Везде пусто, и от этой пустоты двор делался больше. Он вернулся к стене, присел. Земля ещё держала ложбинку по собачьему боку и серый волосок на ней. От места шли лапы — четыре пальца, коготь, один отпечаток глубже. Взгляд сам повёл по цепочке — от стены к калитке, за калитку, на дорогу.

На дороге след пошёл вдоль плетней и у колодца растворился в общем — собачьем, коровьем, людском. Дальше дорога была натоптана, суха, тверда; по такой не прочтёшь.

Тогда он пошёл не по следу, а туда, где Хасар пролезает. У крайнего двора слега рассохлась, отошла внизу; в пыли темнела свежая рытвина, продавленная брюхом, на щепе — серый волосок. Есть, здесь. Он читал не глазами одними — присаживался, трогал пальцем: рытвина ещё держала форму брюха, волосок был его, серый, с рыжинкой у корня. Он выпрямлялся, шёл к следующей метке, и шаг делался быстрее. Санал тронул в кармане свёрнутый ремешок, сам не заметив зачем. Дальше, у ямы с помоями, по краю темнела свежая строчка, грязь сдвинута мордой. Есть. За гумном — свежий подкоп, земля сырая с исподу. Есть.

За гумном Хасар всегда забирал влево, к понижению, где по утрам стоит вода. Влево хода не было. Санал проверил снова: от гумна пёс уходил вправо, в бугры, куда без Санала не ходил, — скорым широким шагом, каким идут не гуляя.

И Санал пошёл вправо.

Бугры пошли одинаковые: один поднимался за другим, седой, с полынью по склону, и понижение между ними, и опять подъём. Полынь цеплялась за штаны, оставляла на ткани горькую пыль, и запах её шёл следом, не отставая. Склоны были в норках сусликов, в сухих катышках овечьего помёта, в белёсых плешинах соли; под ногой то пружинила выгоревшая трава, то осыпался сухой суглинок. Санал всё думал, что вон за тем бугром откроется знакомое — тропа, куст, примета; за бугром вставал новый бугор. Село ушло за спину. Он оглянулся раз — крыш не было, только бугор, с которого спустился, и такой же бугор, и не понять, с которого.

Он звал. Сначала громко, потом тише — голос уходил в открытое и не возвращался, будто степь его выпивала. Ни лая в ответ, ни шороха, ни собачьего голоса. Только ветер клонил полынь в одну сторону, всю разом, и отпускал.

Ноги горели, пыль набилась между пальцами и тёрла ступни, во рту пересохло, и горечь полыни делалась от этого гуще. Двор он знал наизусть: тот плетень, тот угол, ту кривую поленницу. Бугры он знал тоже — но от села, сверху и днём, а не снизу, изнутри, один и к вечеру. Отсюда они шли одинаковой чередой, бок за боком, и ни один не держал приметы, за которую взяться. Санал не заметил, где кончилось то, куда он ходил сам, и началось то, куда одному было нельзя.

Со стороны села, издалека, донёсся голос.

— Са-нал!

Ээҗ звала — тем же голосом, чуть надтреснутым, каким звала к печи, за щепой. Ветер нёс его через бугры и с ним — горький запах полыни; и голос, и запах были из дома, из того, что осталось позади.

— Са-нал! — дальше, слабее.

Санал слышал. Он оглянулся назад, где за бугром был голос, был дом, был стол и всё, что как всегда. Потом посмотрел вперёд, где одинаковые бугры уходили за одинаковые бугры и где-то там шёл, не оглядываясь, тот, кого он знал лучше всех в доме. Большой палец сам прошёл по внутренней стороне левого запястья, туда и обратно.

Санал не отозвался.

Он спустился с бугра в понижение и пошёл вперёд — прочь от голоса, в степь.

Глава 2. Вода

Кадка стояла в тени навеса и к утру не прогрелась. Санал провёл по её краю ладонью — дерево было влажное и холодное, и на пальцах осталась мокрая пыль. Воды внутри было на две ладони, не больше. Он опустил кружку, зачерпнул со дна и пил долго, не отрываясь, пока не перехватило дыхание; вода отдавала деревом и стояла во рту тёплой, хотя сама кадка была холодная. На дне, куда кружка не достала, вода лежала чище и темнее; по ней, качнувшись от его движения, прошла и стихла мелкая рябь. Он поставил кружку на край и отошёл.

Место у стены было пустое.

Санал прошёл мимо, не поворачивая туда головы. Он и во двор вышел так, чтобы идти к печи и к матери не тем краем, каким ходил всегда, а в обход, и сам заметил это только на середине двора, и не повернул назад. Дела шли как всегда. Мать топила печь, и от неё несло ровным жаром и запахом сухой полыни. Ээҗ сидела с ведром у стены и чистила вчерашнюю рыбу: чешуя отлетала и липла к её мокрым рукам, поблёскивала на солнце и падала в пыль сухими блёстками. Отец сидел у навеса над сетью, разбирал её на коленях. Двор был полон дела и голосов, и не хватало в нём только одного — и от этого весь он казался чуть больше обычного, как комната, из которой вынесли стол.

— Принеси воды, — сказала мать, не оборачиваясь.

— Сейчас.

Он взял вёдра и коромысло. Пустые вёдра были лёгкие, коромысло без них съезжало и било по плечу на каждом шаге. Тропа к воде шла низом, между сухих кочек, обходила солончаковую плешь, где земля белела и хрустела под босой ногой, и приводила к ильменю. Вода стояла тихая, тёплая по краю и прохладнее глубже; у берега держался камыш, серый, поломанный ветром, стоял стеной, в которой было темно и сыро. От воды тянуло прохладой и тиной, и слышно было, как она чуть плещет о берег, набегая и отходя. Санал зашёл по кромке в мокрый ил, и ил уходил под ступнёй — сверху холодный и мягкий, глубже плотный, — и держал ногу, и между пальцами выдавливалась тёплая муть; когда он переступал, ил чмокал и нехотя отпускал ступню. Вода у ног стояла тёплая поверху и холодная у дна, и, пока он не двигался, к ступням подходили мелкие мальки, трогали их и прыскали прочь.

Санал знал у этой воды каждый звук. В камыше возилась и пересвистывала невидимая птица; у берега что-то плеснуло — рыба или лягушка, — и круги пошли, дошли до стеблей и сгладились; сухие метёлки тёрлись друг о друга с шорохом, похожим на далёкий шёпот. Со стороны села через воду доносился лай — редкий, дневной, ленивый, — и Санал, набирая, разбирал в нём голоса поодиночке, как разбирал в пыли следы: у рыжей соседской лай был короткий, будто она лаяла нехотя; у той, что через два двора, — заливистый, с подвыванием на конце; у дальнего двора держали двух, и они подавали голос сразу, наперебой. Он знал их все. Того голоса, который он ждал, — низкого, с рыком на конце, — среди них не было ни разу.

Там, где берег был вытоптан и вода у самой кромки мутнела от поднятого ила, Хасар заходил по брюхо и стоял, остужая лапы, и пил, роняя с морды капли, и муть от него расходилась по воде широким пятном. Сейчас берег был ровный, вода чистая до дна, ил лежал не тронутый, и по нему видно было каждый камешек и каждую былинку.

Санал прошёл вдоль кромки, где земля была мягкой и держала на себе всё, что по ней ступало. Он искал глазами собачий след — широкую переднюю лапу, косой отпечаток, — тот, что оставлял здесь Хасар каждый день и что Санал знал, как свою руку. По илу стояли птичьи крестики да тянулся сзади его собственный след; собачьего следа не было. За ночь вода подобралась выше и сгладила кромку.