Оксана Волкова – Хасар. Первый в сердце (страница 1)

Хасар. Первый в сердце

Глава 1. Пыль

Хасар лежал в тени у порога, вытянувшись во всю длину, морда на лапах. Санал сидел рядом на тёплой доске, привалившись спиной к косяку, и смотрел на муравьёв; когда он шевельнул ногой, одно ухо у пса повернулось к нему, а глаз он так и не открыл.

К концу лета пыль у порога слежалась плотно, вторым слоем земли, и держала на себе всё — куриную лапу, тень плетня, узкую муравьиную дорогу, выбитую до блеска и чуть углублённую по краям, тёмную от бесчисленных лапок. Те, что бежали к сладкому, шли быстро, по двое и по трое, налегке. Те, что возвращались, тащили крупинки больше себя, кренились набок и шли задом, упираясь лапками.

Вечером Ээҗ прибирала со стола, и на пороге осталось несколько хлебных крошек и крупинок сахара — редкой в доме сладости. Муравьи нашли их ещё до темноты, и к утру от каждой крупинки осталась только белая пыль, и они таскали эту пыль по песчинке, сгибаясь под ней, как под камнем.

Одна крупинка лежала у самого края норки — не тронутая, белая, как соль. К ней никто не шёл.

Санал поднёс палец к самой земле, почти касаясь, и ждал. Муравей, бежавший мимо, остановился, повёл усиками, обогнул палец и побежал дальше. Другой, с крупинкой, толкнулся в палец, перевалился через него, не сбавив хода. Санал убрал руку.

— Санал, — позвала Ээҗ из-за угла. — Принеси щепы, печь садится.

— Сейчас, — ответил он, не вставая.

Тот муравей у норки наконец подошёл к белой крупинке. Попробовал с одной стороны, обошёл кругом, попробовал с другой — и потащил. Крупинка была больше него самого, он тянул её задом, упираясь лапками, и она шла на волос за раз.

— Санал, — позвала Ээҗ снова. — Не «сейчас», а сейчас.

— Иду, — сказал Санал и не пошёл.

Он смотрел, как муравей перетаскивает крупинку через кочку, как она скатывается обратно и как он начинает сначала. Между «надо» и «сейчас» у Санала всегда помещался ещё маленький кусок времени, ничей, и он жил в нём, пока мог. Хасар приоткрыл глаз на голос Ээҗ, повёл ухом и снова прикрыл.

Крупинка ушла под порог вместе с муравьём. Санал выдохнул, вытер руки о колени, встал и пошёл за щепой.

* * *

За щепой надо было в дальний угол, к сараю, а по дороге стоял ларь. На верхней доске его, с краю, лежали спички — их клали высоко, чтобы он не достал, и он не доставал, почти. Огонь ему трогать не велели; хотелось только подержать коробок, потрясти, послушать, как внутри пересыпается тесное, и поставить назад так, чтобы никто не узнал. Рядом со спичками, на той же доске, стоял мешок муки.

Санал встал на приступок, потянулся. Пальцы легли на коробок, потащили — коробок пошёл легко. А плечом он уже упирался в мешок и не почувствовал, как тот качнулся. Холстина съехала, мешок повалился набок, горловина ушла вниз — и мука пошла сверху.

Она накрыла его всего разом — по волосам, по лицу, за воротник — и осела на пол широким кругом. Санал стоял в середине белый, с коробком в кулаке, и не двигался. Пыль висела столбом в свете из двери. Дышать было нечем; он открыл рот, и на язык село горькое, с привкусом зерна.

Хасар гавкнул от порога — коротко, резко, отскочив назад. Он гавкнул на белое, что шевелилось. Потом двинулся вперёд, низко, вытянув морду; обнюхал колено, фыркнул, чихнул, отступил, чихнул снова — и полез мордой уже без опаски, пачкая свою тёмную морду белым.

— Стой, — сказал Санал, смеясь. — Стой ты, испачкаешься.

Хасар сунулся мордой ему в грудь, обнюхал, толкнул носом в подбородок; на чёрном носу у пса сидел белый круг, с усов сыпалось; он фыркнул, мотнул головой, так что мука полетела с ушей, и хвост его один раз глухо ударил по полу, подняв облачко муки. Санал засмеялся громче. А потом увидел пол.

Мука лежала по всему полу. Не горсть — столько, что серый пол почти исчез под ней.

Он торопливо поставил коробок на место, будто этим можно было отменить начало, опустился на колени и стал сгребать муку ладонями к середине. Часть уже смешалась с земляной пылью и посерела — такую не собрать. Он сгребал чистую и держал в горсти, не зная, куда деть. Во дворе послышались шаги, и он заторопился, будто, если успеть до того, как войдут, всё обойдётся. Не успел.

Ээҗ вошла первой. Оглядела пол, мешок на боку, белого внука на коленях. Про мешок не сказала ничего. Подошла, взяла его за подбородок, повернула лицо к свету.

— Глаза закрой. Щиплет.

Он закрыл. Она стёрла муку — со лба, со щёк, с бровей — большим пальцем, смоченным о губы.

— Ач минь, — сказала она тихо, себе.

Гиляна вошла второй и встала над мешком.

— Это мука, — сказала она. Не крикнула — сказала так, что лучше бы крикнула. — Это до нового мука, Санал. Ты понимаешь, что это?

— Я не нарочно.

— «Не нарочно». За спичками полез. Тебе спички зачем?

Он молчал: за чем — он и сам не сказал бы. Гиляна шагнула ближе, и голос поднялся.

— Сколько раз про доску говорено. Высоко положено — не для тебя. А ты…

— Гиляна, — сказала Ээҗ негромко.

— Что «Гиляна»? Ты его жалей, а зиму чем жалеть будем? Мукой?

— Мал ещё.

— Мал, а мешок с него ростом.

Ээҗ не ответила, подобрала с пола пустую холстину, встряхнула, сложила. Гиляна стояла над серым кругом и считала его глазами — не сына, а муку, дни до нового помола.

Темир вошёл третьим, со двора, и встал в дверях. Ничего не сказал. Оперся плечом о косяк, посмотрел на пол, на мешок, на жену, на сына. Гилянина рука была уже поднята — не ударить, а показать, куда идёт дело. Темир не перехватил её. Он просто стоял в двери так, что заполнил её всю, и рука опустилась сама.

— Собирает же, — сказал Темир.

И всё. Отодвинулся от косяка, скользнул ладонью по верхнему его краю и ушёл во двор, к своему делу, оставив за собой стук костыля по утоптанной земле; Санал не помнил отца без этого стука и не слышал в нём беды — только отца.

Гиляна постояла, потом забрала у сына горсть чистой муки, ссыпала в мешок, завязала верх.

— Домети. И умойся.

Она вышла. Ээҗ у порога задержалась, положила Саналу руку на макушку, стряхнула муку с волос и вышла следом.

* * *

Печь дожидалась своего. Санал вымел пол, вынес серую муку за порог — её тут же взял ветер и понёс низом вдоль плетня. Умылся из ведра; вода в бадье побелела.

Двор к этому часу разморило: куры разгребали пыль в тени плетня, за сараем сонно вздыхала скотина, и день стоял тот самый, поздний, когда дела делаются медленно, без спешки, и между ними открываются щели, в которые помещается своё.

Пока печь брала своё, он занялся псом. Вытащил из кармана ремешок — старый, кожаный, обрезок узды, тёмный и мягкий от рук, — и тряхнул им. Хасар подобрался. У них была своя игра. Санал не давал ремешок сразу: держал и смотрел псу не в глаза, а поверх. Хасар знал, что будет, и ждал того же, чего и мальчик. Кинул руку — пёс взял ремешок зубами, потянул, упираясь лапами, урча не всерьёз; кожа скрипела. Хасар мотал головой, приседал на задние лапы и откидывался назад всем весом, и по хребту у него ходила мелкая дрожь; из груди шло ровное, довольное ворчание, в котором не было злости. Тянул к себе Санал, тянул к себе Хасар, и не было в этом ни победы, ни проигрыша — было только тянуть, пока весело. Санал отпускал вдруг, Хасар кувыркался назад, вскакивал, приносил ремешок и ронял у ног — ещё. Так у них всегда, и никто их этому не учил.

Санал отобрал ремешок, свернул кольцом — на ладони осталась узкая красная полоса — и сунул в карман. С крыши сарая за игрой следил кот. Когда Хасар кувыркнулся особенно нелепо, кот отвернулся и стал вылизывать лапу, длинно и неторопливо.

Хасар подставил бок. Санал выбрал из шерсти колтун, провёл рукой по спине — под шерстью тепло, живое, ходят рёбра от дыхания. От пса шло тепло, и шёл его запах — сухой пыли, полыни, нагретой шерсти, самого Хасара; Санал узнал бы его и с закрытыми глазами, из десятка собак. Занозу из подушечки передней лапы Хасар дал вынуть: поднял лапу и держал, не дёргая, хотя чужому не позволил бы и коснуться. Санал знал, где у пса что болит, где чесать, где тот не любит, — знал лучше всех в доме; когда Гиляна спрашивала «он ел?», спрашивала у Санала, не заметив, когда это стало так. Когда Санал отпустил лапу, Хасар потянулся мордой и коротко ткнулся носом в его руку — с исподу, во внутреннюю сторону левого запястья, где кожа тонкая, — и опустил голову на лапы.

* * *

— Санал, — позвала Гиляна из дома. — Иди сюда.

Обед Темиру собрали в узелок — хлеб, варёное мясо, лук. Гиляна сунула его Саналу в руки.

— Снеси отцу. Он у воды, сети ладит.

— А Хасара взять?

— Хасар пусть двор стережёт. Прямо иди, не броди.

Узелок был тёплым снизу. У сарая в загоне переступала тёлочка — тонконогая, с белой звёздочкой во лбу и такими длинными тёмными ресницами, что глаза её казались подведёнными. Она подняла морду, поглядела на Санала и снова уткнулась в сено. Хасар поднялся идти следом и стал у калитки, где всегда провожал и заворачивал назад. Санал притворил калитку; в щель было видно, как пёс потоптался, лёг у стены, положил морду на лапы. Одно ухо ещё стояло, повёрнутое вслед уходящим шагам Санала, потом опустилось и оно.

Дорога шла селом — пыльная, в тёмных пятнах пролитой у колодцев воды, между плетнями и глухими, разморёнными зноем дворами. Где-то мычала скотина, где-то постукивали по дереву; пыль лежала мягко и пружинила под босой ногой. На завалинке старик резал ножом по дереву, и стружка вилась ему на колени, светлыми колечками падая в пыль.