Оксана Сибирь – Иван-чай (страница 9)

– Оксана, не мешай. Мне трактор собирать.

Она стояла босиком на холодном полу и смотрела, как её муж – большой, исхудавший, в застиранной пижаме – ищет ключ на семнадцать на стене спальни. И не знала, что страшнее: когда он кричит от боли или когда он вот так – спокойно, деловито – живёт в мире, которого нет.

Она сняла его со стула. Уложила. Укрыла. Он заснул мгновенно, как ребёнок, – посреди фразы о том, что лебёдку надо перевесить левее.

В другой раз он ловил пауков. Сидел на кровати, сосредоточенно хватал воздух пальцами и складывал невидимых пауков в невидимую банку.

– Большой попался, – сообщил он Оксане с гордостью. – Видишь?

– Вижу, – сказала она. – Красивый.

– Красивый, – согласился Борис. И улыбнулся.

Она вышла из комнаты, прикрыла дверь и сползла по стене на пол. Сидела, обхватив колени руками, и не плакала. Слёзы кончились. Просто сидела.

А когда-то он забросал сырыми яйцами весь сарай. Целую корзину – собранную утром, ещё тёплую – расшвырял по стенам, по полу, по двери. Виталька не доглядел или она – так и не выяснили. Борис стоял посреди яичного побоища с выражением полного удовлетворения на лице, как художник, закончивший картину.

Оксана тогда смотрела на жёлтые потёки на стенах и думала: откуда? Откуда эта болезнь? Почему он?

Она перебирала в памяти всю их жизнь – год за годом, случай за случаем – и искала. Причину. Момент. Точку, в которой всё пошло не так.

IV

Может, тогда?

Она вспомнила историю с канистрами. Борис рассказывал её со смехом, как анекдот, а Оксана слушала с ужасом, как сводку криминальных новостей.

Эту историю Борис рассказал ей через неделю после того, как с лица сошёл отёк и челюсть снова начала открываться. Рассказал со смехом – сидя на кухне, прикладывая к скуле тряпку с холодной водой, как будто речь шла о чём-то забавном. О приключении. О мальчишеской выходке, за которую не стыдно, а даже немного гордо.

Оксана не смеялась.

Дело было в пятницу. Или в субботу – Борис потом путался, а Серёга и вовсе утверждал, что в среду, но Серёге верить нельзя, потому что Серёга в тот вечер помнил ещё меньше, чем Борис.

Они возвращались с работы на «Кировце». Борис за рулём, Серёга рядом – в кабине тесно, пахнет соляркой, потом и тем особенным духом, который появляется, когда двое мужиков после работы заезжают «на пять минут» к знакомому и задерживаются на три часа. Бутылка была одна. Или две. Неважно. Важно, что мир к тому моменту стал мягким, податливым, лишённым острых углов и последствий.

«Кировец» шёл ровно. Двигатель гудел басом, фары выхватывали из темноты дорогу – разбитую, в колеях, но знакомую до последней ямы. Октябрь, вечер, сумерки уже легли на посёлок серой марлей. Фонари горели через один – половина перегорела ещё в прошлом году, а чинить некому.

Около вокзала Борис притормозил. Не потому что нужно было – просто привычка. Вокзал – единственное место в посёлке, где иногда происходило что-то новое. Автобус из района, случайные люди, чужие машины.

Машина была чужая.

«Лексус». Чёрный. Тонированный. С номерами не местными – городскими, блестящими, как у машин, которые моют каждый день. Здесь таких не водилось. Здесь ездили на «уазиках», «нивах» и тракторах. «Лексус» у вокзала смотрелся как рояль посреди огорода – красиво, но непонятно зачем.

А рядом с «Лексусом» стояли канистры.

Четыре штуки. Двадцатилитровые, армейские, тёмно-зелёные, с рифлёными боками. Новенькие – ни царапины, ни вмятины. Стояли ровно, в ряд, как солдаты на плацу. Без присмотра. Хозяева ушли куда-то за вокзал – может, по нужде, может, по делам, природа которых угадывалась по тонированным стёклам и нездешним номерам.

Борис остановил «Кировец». Заглушил двигатель. Посмотрел на канистры. Посмотрел на Серёгу. Серёга посмотрел на канистры. Посмотрел на Бориса.

Тишина.

Двигатель остывал, потрескивая. Где-то за вокзалом лаяла собака. Фонарь над крыльцом вокзала мигал, как подбитый глаз.

– Серёг, – сказал Борис.

– Вижу, – сказал Серёга.

Ещё секунда тишины. Та секунда, в которой принимаются решения, меняющие ход вечера. Та секунда, в которой нормальный, трезвый человек говорит себе: нет, это чужое, это глупо, это опасно. Но нормальных и трезвых в кабине «Кировца» в тот момент не было.

– Новые, – сказал Борис, как будто это что-то объясняло.

– Армейские, – добавил Серёга, как будто это что-то оправдывало.

– Полные, – сказал Борис, качнув ближнюю ногой.

Полные. Двадцать литров каждая. Восемьдесят литров. Солярки, бензина – неважно чего. Восемьдесят литров, стоящих просто так, у дороги, без присмотра, в сумерках.

Борис открыл дверь кабины. Серёга открыл свою. Они двигались быстро – не суетливо, а именно быстро, с той слаженностью, которая бывает у людей, привыкших работать вместе. Борис – две канистры, по одной в каждую руку. Серёга – две другие. Двадцать литров в каждой – сорок килограммов на человека. Для Бориса – как пустые вёдра. Для Серёги – тяжелее, но адреналин делал своё.

Тридцать секунд. Может, двадцать. Канистры – в ковш. Глухой металлический звон. Борис – в кабину. Серёга – в кабину. Ключ зажигания. Двигатель кашлянул, чихнул, заревел.

И в этот момент из-за вокзала вышли двое.

Нет, не вышли. Выбежали. Два силуэта в темноте – широкие, быстрые, как тени, которые вдруг обрели плоть. Один – в кожаной куртке, коротко стриженный. Второй – в спортивном костюме, несмотря на октябрь. Оба – того размера, при котором слово «амбал» перестаёт быть преувеличением.

Они увидели пустое место, где стояли канистры. Увидели «Кировец», который взревел и дёрнулся с места. Увидели в ковше – свои канистры.

Секунда. Одна секунда на то, чтобы понять.

Они поняли.

«Лексус» завёлся мгновенно – не то что «Кировец», который нужно уговаривать, как корову. Фары вспыхнули, резанули по глазам. Мотор взвыл – тонко, зло, по-городскому. Машина рванула с места так, что из-под колёс полетел гравий.

Борис газанул.

«Кировец» – это не машина для погони. «Кировец» – это шестьдесят лошадиных сил, четыре тонны железа и максимальная скорость тридцать километров в час по хорошей дороге. По плохой – двадцать. По лесной – пятнадцать. Он не создан для того, чтобы убегать. Он создан для того, чтобы пахать, тащить, ломать. Он создан для того, чтобы идти напролом.

И Борис пошёл напролом.

Он свернул с дороги. Не на обочину – в лес. Прямо в лес, через кювет, через кусты, через подлесок. «Кировец» ломился сквозь мелкий березняк, как медведь сквозь малинник – треск, хруст, ветки хлещут по кабине, по стёклам, по крыше. Фары выхватывали из темноты стволы деревьев – белые берёзы, чёрные ели – и они расступались, расступались, расступались, как будто лес пропускал своего.

Серёга держался за всё, что можно было держаться. За ручку двери, за приборную панель, за Бориса. Канистры в ковше грохотали, как колокола. «Кировец» подпрыгивал на корнях, проваливался в ямы, выбирался и снова ломился вперёд.

А сзади – фары. Два белых глаза в темноте. «Лексус» не отставал. Он не мог ехать по лесу так, как «Кировец», – низкая посадка, широкий кузов, городские шины. Но он пытался. Виляя между деревьями, объезжая пни, подпрыгивая на кочках. Водитель был или безумен, или очень зол. Скорее – и то, и другое.

Борис уходил глубже. Дорога кончилась давно – если то, по чему они ехали, можно было назвать дорогой. Теперь под колёсами была просто земля – мягкая, осенняя, покрытая палой листвой. Деревья стояли плотнее. Ветки – толще. «Кировец» уже не ломил, а продирался, как бык через изгородь.

– Борь, – сказал Серёга. Голос у него был трезвый. Абсолютно, кристально трезвый – адреналин выжег алкоголь, как огонь выжигает сухую траву. – Борь, они не отстают.

– Вижу.

– Борь, может, канистры скинем?

Борис не ответил. Вцепился в руль и газанул так, что «Кировец» взревел обиженно, как зверь, которого бьют.

Ещё сто метров. Двести. Деревья сомкнулись – «Лексус» не пройдёт. Борис это знал. Чувствовал – тем звериным чутьём, которое просыпается, когда за тобой гонятся. Ещё немного. Ещё чуть-чуть.

Он заглушил двигатель.

Тишина обрушилась, как стена. После рёва мотора, треска веток, грохота канистр – тишина. Абсолютная. Лесная. Та тишина, в которой слышно, как падает лист.

– Бежим, – сказал Борис.

Они выпрыгнули из кабины одновременно. Серёга – налево, в чащу, в темноту, в спасительную непроглядность елового леса. Борис – направо, через бурелом, через поваленные стволы, через ту полосу препятствий, которую тайга выставляет каждому, кто пытается пройти без тропы.

Он бежал.

Большой, тяжёлый, в рабочих ботинках, которые вязли в мягкой земле. Ветки хлестали по лицу, по рукам. Корни цеплялись за ноги, как пальцы. Темнота была полной – ни луны, ни звёзд, только чёрные силуэты деревьев и собственное дыхание, громкое, хриплое, как у загнанного зверя.

Он слышал их.

Сзади – треск веток. Тяжёлые шаги. Два человека, которые шли за ним через лес, и шли они не так, как ходят по лесу местные – осторожно, прислушиваясь, обходя валежник. Они шли напролом. Как он на «Кировце» – только без «Кировца». На чистом бешенстве.

Борис ускорился. Перепрыгнул через поваленную берёзу – удачно. Перепрыгнул через следующую – неудачно. Нога зацепилась за сук, тело полетело вперёд, руки не успели – и он упал. Лицом в землю, в мокрые листья, в грязь. Покатился, пытаясь встать, но инерция и вес сделали своё – его протащило по земле, развернуло, ударило плечом о ствол.