Оксана Сибирь – Иван-чай (страница 10)

Он лежал на спине и видел небо. Чёрное, без звёзд. И две тени над собой.

Первый удар пришёлся в скулу. Не кулаком – ногой. Тяжёлый ботинок, рифлёная подошва. Голова мотнулась, во рту стало солёно и горячо.

Борис попытался встать. Перевернулся на бок, упёрся руками в землю, приподнялся – и второй удар, в рёбра, опрокинул его обратно. Воздух вышел из лёгких разом, как из проколотого мяча.

– Ты, – сказал голос сверху. Спокойный. Деловой. Без злости – с холодным расчётом человека, для которого это не месть, а процедура. – Ты чего, мужик? Совсем?

Борис не ответил. Не потому что не хотел – потому что не мог. Рот был полон крови.

Третий удар – снова в лицо. Четвёртый – в живот. Пятый. Шестой. Они работали по очереди, методично, без суеты. Один бил – другой стоял и смотрел. Потом менялись. Как на смене. Как на конвейере.

Борис закрыл голову руками. Свернулся. Стал маленьким – насколько может стать маленьким мужик его размера. Удары приходились в спину, в бока, в руки, которыми он прикрывал лицо. Он не кричал. Не просил. Не стонал. Лежал и терпел – так, как умеют терпеть люди, привыкшие к тяжёлой работе. Стиснув зубы. Закрыв глаза. Пережидая.

Они устали раньше, чем он сломался.

– Хватит, – сказал один. Дышал тяжело. – Пошли. Канистры заберём.

Шаги. Треск веток. Тише. Ещё тише. Тишина.

Борис лежал на земле. Листья под ним были мокрые – от росы, от крови, от всего. Небо над ним было чёрное. Деревья стояли вокруг – молча, равнодушно, как стояли тысячу лет до него и будут стоять тысячу лет после.

Он лежал и дышал. Просто дышал. Это было больно, но он дышал.

Потом встал.

Медленно, по частям – сначала на четвереньки, потом на колени, потом на ноги. Мир качался, как палуба. Лицо горело. Рёбра – каждое отдельно – сообщали о себе при каждом вдохе. Но он стоял.

Постоял. Сплюнул кровь. Потрогал лицо – осторожно, как трогают чужое. Нос – цел или нет, не понять. Бровь – мокрая, липкая. Скула – не скула, а подушка, набитая болью.

Пошёл. Не домой – к «Кировцу». Нашёл его по запаху солярки – в темноте, в лесу, без фонаря. Как собака находит хозяина. Как хозяин находит свой дом.

Канистр в кузове не было.

Борис постоял, держась за борт. Хмыкнул. Залез в кабину. Завёл двигатель. Поехал домой.

Серёга нашёлся на следующий день – пришёл утром, целый и невредимый, только весь в репьях и с выражением человека, пережившего конец света. Он убежал дальше, забился в ельник, просидел там до рассвета, боясь шевельнуться. Комары съели его живьём. Но комары – это не амбалы. С комарами можно жить.

Оксана слушала эту историю и молчала. Борис рассказывал, посмеиваясь, морщась от боли в разбитых губах, и ждал – то ли ругани, то ли восхищения. Она не дала ни того, ни другого.

– Упал, значит, – сказала она наконец.

– Ну, – он отвёл глаза, – технически – да.

– С «Кировца».

– Ну… рядом с «Кировцем».

– Борис.

– Что?

– Ты идиот.

– Это да, – согласился он. И улыбнулся – одной стороной лица, потому что вторая не работала.

Она встала, забрала у него тряпку с водой, намочила заново, приложила к скуле. Он поморщился.

– Больно?

– Терпимо.

– Терпимо ему. Герой. Канистры он украл. У бандитов. На «Кировце». Господи, за что мне это.

Она ворчала, а руки её были мягкими. Она ругалась, а пальцы её касались его лица так, как касаются хрупкого – осторожно, бережно, с той нежностью, которую она никогда не показывала на людях и редко – ему.

Он закрыл глаза и подставил лицо под её руки.

И она подумала тогда – мельком, на секунду, тут же забыв: а что, если эти удары разбудили что-то? Что-то, что спало в кости, в ткани, в клетке? Что-то, что не нужно было будить?

Она забыла эту мысль. На годы. А потом вспомнила – сидя у двери его комнаты, слушая его дыхание, перебирая в памяти всю их жизнь, случай за случаем, удар за ударом.

И не нашла ответа.

Потому что ответа нет.

А может – мотоцикл. Борис с Толиком ехали по лесной дороге, и на повороте – обрыв. Мотоцикл вниз, они за ним. Кувырком, через голову, через руль, через всё. Как они выжили – отдельное чудо. Борис отделался сотрясением и переломом ключицы. Толик – ребром и вечным страхом перед мотоциклами.

Тот ещё был кадр, её муж. Тот ещё.

Оксана перебирала эти истории, как Борис когда-то перебирал болты в гараже – каждую осматривала, откладывала, брала следующую. Искала ту самую. Ту, которая всё объяснит. Ту, после которой можно будет сказать: вот, вот оно, вот почему.

Не нашла.

Потому что у болезни нет причины, которую можно найти и исправить. У болезни есть только факт. И с этим фактом нужно жить. Или умирать.

V

Толик приходил каждый день.

С сентября – каждый день, после работы, в одно и то же время, как на службу. Снимал ботинки в прихожей, вешал куртку на один и тот же крючок – третий слева, – проходил в комнату к Борису и садился на стул у кровати. Тот же стул, то же место. Каждый день.

Два часа.

Оксана слышала их голоса из кухни – тихие, ровные, как гудение печки. Не разбирала слов, но узнавала интонации. Вот Толик рассказывает что-то – размеренно, обстоятельно, как он всё делал. Вот Борис отвечает – коротко, хрипло, но отвечает. Вот оба замолкают – и молчание их было таким же разговором, как и слова. Молчанием двух мужиков, которым не нужно заполнять тишину, потому что тишина между ними – своя, обжитая, тёплая.

Они говорили о прошлом. Только о прошлом – потому что будущего не было, а настоящее было слишком страшным, чтобы о нём говорить.

– Помнишь, – говорил Толик, – как мы крышу перекрывали? Ты тогда ещё уронил лист шифера, и он по забору – бац. А Оксана из дома выскочила, думала – война началась.

– Помню, – отвечал Борис. – Ты тогда гвоздь себе в ладонь загнал.

– Не в ладонь. В палец.

– В ладонь. Я видел.

– В палец, говорю тебе. Вот сюда, – и Толик, наверное, показывал, потому что Борис хмыкал и говорил:

– Ну может, в палец. Крови было – как из барана.

– Это ты преувеличиваешь.

– Это ты преуменьшаешь.

И оба замолкали. И в этом молчании было всё – и крыша, и шифер, и гвоздь, и кровь, и молодость, и здоровье, и жизнь, в которой можно было уронить лист шифера и загнать гвоздь в палец, и это было самой большой бедой.

Иногда Борис начинал путать. Посреди разговора о тракторе вдруг замолкал, смотрел куда-то мимо Толика и говорил:

– Подай мне вон тот ключ. На полке.

Толик не переспрашивал. Не поправлял. Не говорил «Борь, тут нет полки, ты дома, ты в кровати». Он просто протягивал руку в воздух, делал вид, что берёт что-то, и «подавал».

– Этот?

– Нет, другой. Рожковый.

– А, рожковый. Держи.

– Вот. Спасибо.