Оксана Сибирь – Иван-чай (страница 8)
Который всегда ждал.
Который ждёт до сих пор.
Глава четвёртая. Караульные
I
Коридоры онкологического центра пахнут не смертью. Они пахнут хлоркой, линолеумом и терпением. Особым, больничным терпением – густым, как кисель, которым кормят в столовой на первом этаже. Терпением людей, которые сидят на стульях вдоль стен и ждут. Всегда ждут. Результатов, вызова, приговора, чуда.
Оксана научилась ждать.
Она сидела на этих стульях так часто, что знала каждую трещину в линолеуме, каждое пятно на потолке, каждую медсестру по имени. Знала, что Наталья Сергеевна из процедурного кабинета пьёт кофе в десять пятнадцать и в это время лучше не заходить. Что рентгенолог Андрей Палыч принимает без очереди, если сказать, что из района, – он сам из деревни и понимает, что такое сто километров в одну сторону. Что в автомате на втором этаже застревает сдача, но если стукнуть ладонью слева – отдаёт.
Она знала всё про эти коридоры. Она не хотела ничего этого знать.
Борис сидел рядом. Всегда рядом. Большой, тихий, в той самой синей рубашке, которую она велела надеть в первый раз и которая стала его больничной формой. Он держал её за руку – или она его, уже было не разобрать. Их руки сплетались привычно, как корни деревьев, растущих рядом, – не видно, где одно заканчивается и начинается другое.
Врачебная комиссия собралась в четверг.
Оксану пригласили отдельно. Без мужа. Она поняла – по тому, как медсестра отвела глаза, по тому, как врач сказал «пройдёмте», а не «проходите». Маленькие слова, в которых прячутся большие вещи.
Кабинет. Стол. Три врача. Снимки на экране – чёрно-белые, похожие на карту неизвестной планеты. Планеты, на которой всё пошло не так.
– Оксана, – начал старший, седой, с руками хирурга – длинными, точными, привыкшими к скальпелю. – Мы провели все необходимые исследования. Диагноз – плоскоклеточная карцинома челюстно-лицевой области. Третья стадия.
Третья. Она знала. Она прочитала мелкий шрифт ещё тогда, в платной клинике. Но одно дело – читать буквы на бумаге, и другое – слышать их вслух, в тишине кабинета, где гудит лампа дневного света и за стеной кто-то кашляет.
– Мы рекомендуем лучевую терапию, – продолжал врач. – Это даст шанс…
– Какой шанс? – спросила Оксана.
Врачи переглянулись. Тот взгляд, который она уже научилась читать. Взгляд людей, которые знают ответ, но не хотят его произносить.
– Оксана, я должен вам сказать… В случае вашего мужа… Опухоль расположена так, что в любой момент может быть повреждён крупный сосуд. Это может произойти в течение двух-трёх недель. Может – позже. Мы не можем гарантировать…
– Что вы можете? – перебила она.
– Лучевую. Если опухоль отреагирует…
– Если.
– Да. Если.
Оксана сидела и смотрела на снимки. На чёрно-белую карту планеты, которая была головой её мужа. Её Бориса. Который сейчас сидел в коридоре, в синей рубашке, и ждал. Который верил ей. Который надеялся.
– Делайте, – сказала она. – Всё, что можете. Делайте.
Вышла из кабинета. Прислонилась к стене. Три секунды – на то, чтобы лицо стало нормальным. Три секунды – это много. Достаточно.
Подошла к мужу. Он поднял голову.
– Ну что?
– Третья степень, – сказала она легко, как будто речь шла о степени прожарки мяса. – Ерунда. Будем лечить. Лучевая терапия. Ложишься на днях.
– Третья – это…
– Это не смертельно, Борь.
Он смотрел на неё. Искал в её глазах то, что она прятала. Не нашёл. Она умела прятать. Она научилась.
– Ладно, – сказал он. – Ладно.
И взял её за руку.
II
Они приехали в больницу через неделю. Бесконечные анализы – кровь, моча, биопсия, снимки, ещё снимки, ещё кровь. Борис терпел. Молча, стиснув зубы, отворачиваясь от иглы – он, который не боялся ничего на свете, бледнел при виде шприца, как мальчишка.
Оксана сидела рядом, держала его за руку и рассказывала что-нибудь – про Стёпку, который опять принёс двойку по математике, про кур, которые перестали нестись от холода, про то, что Юрка звонил из города и сказал, что сдал сессию. Говорила, говорила, говорила – чтобы он не думал о том, что с ним делают. Чтобы он слышал её голос, а не тишину, в которой прячется страх.
А потом пришёл онколог. Не тот, седой, с руками хирурга. Другой – молодой, уставший, с тёмными кругами под глазами. Он вызвал Оксану в коридор и сказал тихо, почти шёпотом, как будто боялся, что стены услышат:
– Мы не можем проводить лучевую.
– Почему?
– Деструкция. Опухоль… потекла. Ткани разрушаются. При таком состоянии ни химиотерапия, ни облучение невозможны. Это ускорит процесс.
Оксана стояла и слушала. Слова входили в неё, как гвозди в доску – по одному, ровно, до конца.
– Что нам делать? – спросила она.
Врач помолчал. Потом сказал:
– Забирайте домой. Проведите это время вместе.
Это время. Какое – это? Сколько? Он не сказал. Она не спросила. Некоторые вопросы лучше не задавать, потому что ответы на них невозможно пережить стоя.
Она вернулась в палату. Борис лежал на кровати, смотрел в потолок.
– Ну что? – спросил он.
– Едем домой, – сказала Оксана. – Лечиться будем дома. Тут очередь на облучение – три месяца. Нечего время терять.
Она врала. Легко, привычно, как дышала. Как дышала последние полгода – враньём, которое было единственным лекарством, доступным без рецепта.
Борис посмотрел на неё долго. Потом кивнул.
– Домой так домой. Мне тут Зорьки не хватает.
– Зорьки уже нет, Борь. Мы её продали два года назад.
– Да? – Он нахмурился. – Точно. Продали.
И отвернулся к стене.
III
Дома начался другой отсчёт.
Не дней – часов. Каждый час был отдельной жизнью, со своим утром, днём и вечером. Каждый час нужно было прожить – не пережить, не перетерпеть, а именно прожить. С молоком, которое Борис ещё пил. С мёдом, который Оксана подогревала и подносила ему в той самой кружке с отбитым носиком, в которой когда-то заваривала иван-чай. С разговорами, которые становились всё короче, и с молчанием, которое становилось всё длиннее.
Борис пил молоко и ел мёд. Это было всё, что он мог. Оксана готовила бульоны, протирала супы, делала каши жидкими, как вода, – он отказывался. Молоко и мёд. Как младенец. Как будто жизнь, закольцевавшись, вернула его в начало.
Препараты приходили по рецепту – сначала обычные обезболивающие, потом сильнее, потом ещё сильнее. Потом – морфин. Маленькие ампулы, от которых Оксана прятала руки за спину, потому что они дрожали. Укол – и Борис затихал, уплывал куда-то, где боли не было. Но и реальности тоже не было.
Он начал путать.
Однажды ночью Оксана проснулась от грохота. Выбежала из спальни – Борис стоял на стуле посреди комнаты и шарил руками по стене, по воображаемым стеллажам.
– Борь! Борис! Что ты делаешь?!
– Где ключ на семнадцать? – спросил он раздражённо, не оборачиваясь. – Я же клал сюда. Третья полка, справа.
– Борь, тут нет полок. Это комната. Слезь со стула.