Оксана Сибирь – Иван-чай (страница 7)

– Ну так пусть пробивает.

– А если…

– Борис. Ты поехал к врачу. Врач говорит – надо. Значит – надо. Положись на неё.

Пауза. Она слышала, как он дышит – тяжело, ртом, как последние два месяца.

– Ладно, – сказал он. – Ладно.

Она положила трубку и долго стояла у окна, глядя на двор, на поленницу, на стайку, из которой доносилось мычание Зорьки, на гараж, в котором ждал трактор. Всё было на месте. Всё было как всегда. Но что-то уже сдвинулось – невидимо, необратимо, как трещина во льду, которую не видно с берега.

Она горько пожалела потом, что сказала «положись на неё».

Врач – лор, она же по совместительству онколог, – пробила. Гноя в носовых пазухах не оказалось. И вместо того чтобы задуматься, что же тогда там есть, если не гной, вместо того чтобы отправить на снимок, на анализы, в край, – она отправила Бориса на две недели больничного. А после – выписала на работу. С пометкой «Годен». С нарастающей под глазом шишкой.

Годен.

Оксана прочитала эту справку и почувствовала, как холодное, то самое, что жило под рёбрами с октября, развернулось в полный рост.

– Что она сказала? – спросила она, стараясь, чтобы голос не дрожал.

– Сказала – здоров. Насморк хронический. Капли выписала.

– А шишка?

– Говорит, пройдёт.

– Пройдёт, – повторила Оксана.

Она стояла с этой справкой в руках и чувствовала, как внутри что-то переключается. Щелчок. Как тумблер на Борисовом станке. Было – стало. Была жена, которая просит. Стала женщина, которая действует.

VIII

В районных поликлиниках обычно выписывают направление в краевую больницу. Обычно. Но не в этот раз. Врач не предложила. Не намекнула. Не подумала. Или подумала – и решила не связываться. Оксана не знала и не хотела знать почему. Она знала одно: время уходит.

– Ты едешь в город, – сказала она Борису. – В платную клинику. На снимок.

– Оксан…

– Борис. Я не спрашиваю. Я говорю.

Он посмотрел на неё. Она стояла в дверях кухни, руки в боки, подбородок вперёд, глаза – те самые, от которых мужики вылетали из гаража. Но сейчас в этих глазах было не только это. Было ещё что-то, чего он раньше не видел. Или видел, но не узнавал.

Страх. Настоящий, голый, ничем не прикрытый страх.

– Ладно, – сказал он тихо. – Поеду.

Он поехал. Сделал снимок. Позвонил.

Его голос в трубке был другим. Не испуганным – Борис не умел бояться вслух. Но каким-то… пустым. Как комната, из которой вынесли мебель.

– Оксан. Тут написано… Новообразование.

Новообразование. Слово, в котором четырнадцать букв и целая жизнь. Слово, которое врачи пишут вместо другого слова – того, которое нельзя произносить вслух, как имя злого духа в сказках.

Оксана знала это слово. Она читала мелкий шрифт. Всегда читала – в отличие от него.

– Боря, – сказала она ровным голосом, тем голосом, которым говорила с детьми в саду, когда кто-то падал и разбивал коленку: спокойно, уверенно, так, чтобы поверил. – Ничего страшного. Мы уже проходили это. Помнишь, у меня было? И ничего. Стою, живая, ору на тебя.

Он молчал.

– Жди меня, – сказала она. – Я выезжаю.

Положила трубку. Постояла минуту. Две. Три. Потом подошла к чайнику, налила иван-чай – он стоял заваренный с утра, тёплый ещё – и выпила залпом, как водку. Обожгла язык. Не заметила.

Потом позвонила соседке – попросила присмотреть за Стёпкой. Позвонила Юрке – попросила приехать вечером, покормить скотину. Оделась. Вышла на крыльцо.

Мороз стоял такой, что воздух звенел. Небо было низкое, серое, без единой звезды. Не то небо, под которым они стояли у калитки в ту сентябрьскую ночь, когда он показывал ей Кассиопею. Совсем не то.

Она села в машину и поехала в город.

К мужу, который послушно ждал её.

Который всегда её ждал.

IX

Потом были полгода.

Полгода – это сто восемьдесят дней. Это четыре тысячи триста двадцать часов. Это бесконечность, если считать каждую минуту. И мгновение, если оглянуться назад.

Оксана водила его за ручку по кабинетам больниц. Именно за ручку – большого, сильного мужчину, который ворочал тракторные запчасти голыми руками, который гнул железо, как пластилин, который никогда ничего не боялся. Он боялся врачей. Всю жизнь. Может, не зря.

Она обходила все мыслимые и немыслимые правила. Без направлений от районных врачей – тех самых, которые написали «Годен». Без записей, без очередей, без разрешений. Она входила в кабинеты так, как входила в гараж, когда нужно было выгнать мужиков, – с выражением лица, не допускающим возражений. И врачи – взрослые, серьёзные люди с дипломами и стажем – почему-то не возражали. Может, видели в её глазах то, чему нет названия в медицинских учебниках.

Борис шёл за ней. Молча. Послушно. Держал её за руку – и рука его, привыкшая к железу, к дереву, к рулю трактора, в её ладони казалась маленькой. Как детская.

Но прежде чем начать эту войну – за него, за время, за каждый день, – Оксана сделала кое-что другое.

Она поехала в кардиологию.

Сердце шалило давно. Покалывало, замирало, пропускало удары – как старые часы, в которых разболталась пружина. Она не обращала внимания – некогда, потом, пройдёт. Но теперь, узнав его диагноз, она вдруг поняла: если она упадёт – кто его поведёт? Кто будет стоять в коридорах? Кто будет орать на врачей? Кто будет читать мелкий шрифт?

Кто останется?

Кардиолог – пожилая женщина с усталыми глазами – долго смотрела на кардиограмму, потом на Оксану, потом снова на кардиограмму.

– Вам нужно беречь себя, – сказала она.

– Мне нужно знать, – ответила Оксана. – Выдержу или нет.

Врач помолчала.

– Выдержите, – сказала она наконец. – Если будете пить лекарства.

– Буду.

– И не нервничать.

Оксана засмеялась. Врач посмотрела на неё с тем выражением, с которым врачи смотрят на пациентов, говорящих очевидные глупости. Но ничего не сказала. Выписала рецепт. Пожала руку.

Оксана вышла из кабинета и прислонилась к стене. Закрыла глаза. Выдохнула.

Выдержу. Отныне – всё. Что бы ни послала судьба. Выдержу и выстою.

Она открыла глаза. Достала телефон. Набрала мужа.

– Борь, ты где?

– В коридоре сижу. Жду тебя.

– Иду. Никуда не уходи.

– А куда я уйду, Оксан? – В его голосе мелькнуло что-то похожее на улыбку. – Я тебя всю жизнь жду.

Она стояла в больничном коридоре, прижимая телефон к уху, и плакала. Тихо, беззвучно, так, чтобы он не услышал. Потом вытерла лицо рукавом и пошла к нему.

К мужу, который ждал.