Оксана Сибирь – Иван-чай (страница 6)
Но однажды не выдержала.
Это случилось в тихий час. Дети спали, в группе было тихо, только сопение и шорох одеял. Оксана сидела за столом, вырезала звёздочки из фольги, и вдруг руки задрожали. Просто задрожали – без причины, без предупреждения. Ножницы выпали, звякнули о стол. Напарница Люда подняла голову от журнала.
– Оксан, ты чего?
– Ничего.
– Оксана.
– Ничего, говорю.
Люда встала, подошла, села рядом. Молча. Ждала. Она умела ждать – тридцать лет в детском саду учат терпению, которое не снилось никаким монахам.
И Оксана рассказала. Тихо, чтобы не разбудить детей. Про нос. Про соду. Про припухлость под глазом. Про то, что он не хочет к врачу. Про сто километров. Про страх.
Люда слушала. Потом сказала:
– Ты дура.
– Что?
– Дура, говорю. Месяц молчишь. Месяц он содой полощет. А ты смотришь.
– А что я могу сделать? Он же упёртый как…
– Как ты. Вы оба упёртые. Только он – в болезнь, а ты – в молчание. Кто из вас первый сломается, тот и спасёт.
Девчонки – Люда, Танюшка из соседней группы, Маринка-повариха, которая зашла за рецептом запеканки и осталась – отругали её. Все. По очереди. Как умели – громко, с чувством, с материнской яростью женщин, которые знают, что такое упрямый мужик и что с ним делать.
– Ори, – сказала Маринка, женщина простая, как хлеб. – Ори так, чтобы стёкла дрожали. По-другому ваш брат не понимает.
Оксана кивнула. Подобрала ножницы. Довырезала звёздочки. Разбудила детей. Накормила ужином. Отпустила родителям. Убрала группу. Вышла на крыльцо. Вдохнула морозный воздух.
И пошла домой – воевать.
V
Она начала с кухни.
– Борис!
Он сидел за столом, ел борщ. Спокойно, размеренно, макая хлеб в бульон – привычка, от которой Оксана пыталась его отучить пятнадцать лет.
– Борис, ты завтра едешь в больницу.
– Оксана, не начинай.
– Я не начинаю. Я заканчиваю. Ты завтра едешь в больницу.
– У меня гайморит. Он проходит.
– Он не проходит! У тебя шишка под глазом растёт!
– Какая шишка? – Он потрогал лицо. – Это отёк. От соды, может.
– От соды?! Борис, ты серьёзно?! Ты лечишь себя содой, и от соды у тебя отёк, и ты считаешь, что это нормально?!
– Не ори.
– Я буду орать! Я буду орать, пока ты не сядешь в машину и не поедешь к врачу! Я буду орать так, что соседи вызовут милицию!
– У нас нет милиции. У нас участковый Серёга, и он глухой на одно ухо.
– Значит, я буду орать на то ухо, которое слышит!
Борис отложил ложку. Посмотрел на жену. Встал. Молча вышел из кухни. Через минуту хлопнула дверь гаража.
Оксана осталась одна. Села на табуретку. Закрыла лицо руками. Заплакала – тихо, зло, от бессилия. Потом встала, вытерла лицо кухонным полотенцем, высморкалась в него же – Борис бы убил за такое – и пошла в гараж.
VI
Гараж встретил её запахом железа, солярки и холода.
Борис стоял у верстака, перебирал какие-то болты. Не чинил ничего – просто перебирал. Так он успокаивался. Другие курят, пьют, бьют посуду. Борис перебирал болты. Каждый осматривал, откладывал в нужную коробочку, брал следующий. Медитация слесаря.
– Борис.
– Оксана, я сказал – не начинай.
– Я не уйду отсюда, пока ты не пообещаешь.
– Я ничего не буду обещать.
– Тогда я буду стоять здесь. Всю ночь. На морозе. В тапочках.
Он обернулся. Посмотрел на её ноги. Она действительно была в тапочках – домашних, вязаных, тех, что он сам привёз ей из города в прошлом году.
– Иди в дом. Замёрзнешь.
– Не пойду.
– Оксана.
– Борис.
Они стояли друг напротив друга – он у верстака, она в дверях – и молчали. Трактор между ними темнел громадой, лебёдка покачивалась над головой, канистры на стеллажах поблёскивали в свете единственной лампочки. Всё это железное царство, построенное его руками, вдруг показалось Оксане чужим и враждебным – как будто оно было на его стороне, как будто оно тоже говорило ей: уходи, не мешай, мы тут сами разберёмся.
И тогда она заорала.
Не так, как на кухне – там она ещё контролировала себя. Здесь – нет. Здесь она орала так, что железо резонировало ей в унисон. Канистры гудели. Стеллажи вибрировали. Трактор, казалось, вздрогнул. Она кричала о том, что он идиот, что он убивает себя, что у него трое детей, что Стёпке восемь лет, что она не может одна, что она не выдержит, что она его ненавидит, что она его любит, что если он умрёт, она его убьёт.
Мужики, проходившие мимо по улице, остановились, заглянули в гараж – и были мгновенно выпнуты Оксаной со всей её страстью. Они и так все боялись её, а тут – подавно. Вылетели при одном взгляде, как всегда, только быстрее.
Борис молчал. Стоял, опустив руки, с болтом в правой ладони, и молчал. Смотрел на неё – не сердито, не раздражённо. Как-то иначе. Как смотрят на человека, которого видишь по-настоящему. Впервые за долгое время.
– Ладно, – сказал он, когда она замолчала, задыхаясь. – Ладно. Поеду.
Оксана всхлипнула, развернулась и ушла в дом. На полпути обернулась.
– И надень чистую рубашку! – крикнула она. – Ту, синюю!
Он кивнул. Положил болт в коробочку. Выключил свет в гараже.
VII
Наутро он уехал.
Сто километров по зимней дороге. Один. Оксана хотела ехать с ним, но он не взял – кто-то должен был остаться с детьми, со скотиной, с домом. Кто-то всегда должен оставаться.
Она ждала звонка. Мыла посуду – ждала. Кормила кур – ждала. Топила печь – ждала. Помогала Стёпке с уроками – ждала. Каждые пять минут смотрела на телефон, лежавший на кухонном столе экраном вверх, как маленькая бомба.
Позвонил после обеда.
– Оксан.
– Ну?!
– Тут врач, лор. Она говорит, надо пробить… там, в носу… чтобы проверить, гайморит или нет.