Оксана Сибирь – Иван-чай (страница 5)

Однажды, за много лет до конца, Оксана отправила мужу смс на День влюблённых. Три слова: «Я тебя люблю». Сказала коллеге Ольге: «Сейчас мне муж позвонит». И засмеялась. Через минуту телефон зазвонил.

– Что случилось? – спросил Борис встревоженным голосом. – У тебя всё хорошо?

Оксана обиделась. Потом поняла. Потом смеялась с Ольгой до слёз.

Он не умел говорить «люблю». Он умел делать. Доить корову в пять утра, чтобы она спала. Чистить двор, чтобы ей было красиво. Не пускать на покос, чтобы не уставала. Держать на руках, когда плакала. Молчать, когда орала. Ждать, когда остынет.

Это и была любовь. Просто они оба поняли это слишком поздно.

IX

В ноябре две тысячи седьмого родился Степан.

Юрке было четырнадцать, Ульяне – десять. Они уже были самостоятельными, уже помогали по хозяйству, уже имели свои секреты, о которых родители не знали. Например, о том, как однажды залезли на крышу сарая со стороны двора, потом на сеновал. Юра слез по забору на задах – и забор упал вместе с ним. Целая стена досок – на тринадцатилетнего пацана. Они не знали, что отец ремонтировал забор и доски были плохо закреплены. Ульяна стояла на крыше и орала, а Юра, торча из-под забора одной головой, спокойно проводил инструктаж – как слезть, как подойти, как приподнять край, чтобы он мог выбраться. Она приподняла. Он выбрался. Родителям – ни слова. Партизаны.

Оксана узнала об этом только через много лет, от дочери. И ужаснулась. И засмеялась. И ужаснулась снова.

А тогда, в две тысячи седьмом, дом наполнился новым криком, новыми бессонными ночами, новым счастьем. Степан – Стёпка – был поздним ребёнком, нежданным и оттого особенно дорогим. Борису было тридцать девять. Оксане – тридцать шесть. Они уже знали, как это – растить детей. Знали, что будет трудно. Знали, что будет прекрасно. Знали, что будет всё сразу.

Стёпка рос, и дом рос вместе с ним. Борис пристраивал, надстраивал, переделывал. Трактор в гараже обрастал новыми приспособлениями. Куры неслись. Гуси орали. Корова давала молоко. Свиньи хрюкали. Дети смеялись.

Жизнь шла.

Она шла так, как идёт река – не спрашивая разрешения, не останавливаясь, не оглядываясь. И казалось, что так будет всегда. Что Борис всегда будет строить. Что Оксана всегда будет кричать «Борис, обедать!». Что дети всегда будут маленькими. Что забор всегда будет стоять.

Казалось.

Но река не течёт вечно в одном направлении. Иногда она поворачивает. Иногда – обрывается водопадом. И ты стоишь на краю и не знаешь – лететь или держаться.

Оксана всегда выбирала – держаться.

Глава третья. Трава, которая не гнётся

I

Иван-чай растёт на пожарищах.

Там, где прошёл огонь, где земля чёрная и мёртвая, где, казалось бы, уже ничего не будет – он поднимается первым. Розовые свечи на обугленной земле. Упрямый, дерзкий, живучий. Его топчут – он выпрямляется. Его косят – он вырастает снова. Его не зовут – он приходит сам.

Оксана не знала этого, когда собирала его охапками на дальнем покосе, за двадцать километров от посёлка. Она просто любила, как он пахнет – горьковато, медово, с привкусом дыма и лета. Сушила на чердаке, заваривала в большом чайнике с отбитым носиком, пила вечерами, когда дети засыпали и дом наконец замолкал.

Борис иван-чай не признавал.

– Я что, козёл, траву пить? – говорил он каждый раз, когда Оксана подсовывала ему кружку.

– Ты не козёл, ты баран, – отвечала она. – Пей, тебе полезно.

– Мне чай полезно. Чёрный. С сахаром. Три ложки.

– У тебя от трёх ложек сахара скоро зубы выпадут.

– Не выпадут. У меня зубы крепкие.

– У тебя голова крепкая. Зубы – обычные.

Он хмыкал, отодвигал кружку с иван-чаем и наливал себе свой чёрный, густой, как дёготь, с тремя ложками сахара. Оксана качала головой и пила за двоих. За себя и за этого упрямого человека, которого невозможно было заставить сделать то, чего он не хотел.

Невозможно. Почти.

II

Осень две тысячи пятнадцатого пришла рано.

Уже в сентябре ударили первые заморозки, и Борис ходил по двору хмурый, считая дни до снега. Картошку выкопали вовремя – спасибо трактору и копалке, которую Борис сварил из чёрт знает чего ещё в прошлом году. Капусту убрали. Морковь, свёклу – в подпол. Мясо – в морозилку и в засол. Дрова – напилены, наколоты, сложены в поленницу, ровную, как стена крепости.

Всё как всегда. Всё как каждый год. Но что-то было не так.

Оксана заметила в октябре. Борис начал тереть переносицу – часто, машинально, как человек, который пытается избавиться от мысли, а не от боли. Сначала она не придала значения. Потом стала наблюдать.

– Борь, ты чего нос трёшь?

– Заложило чего-то.

– Простыл?

– Да ерунда. Пройдёт.

Не прошло.

К ноябрю он начал дышать ртом. Тихо, стараясь, чтобы она не слышала. Но она слышала – ночью, когда он думал, что она спит. Тяжёлое, хриплое дыхание человека, которому не хватает воздуха.

– Борис, – сказала она однажды утром, поставив перед ним тарелку с кашей. – Тебе надо к врачу.

Он посмотрел на неё так, как смотрят на человека, предложившего полететь на Марс.

– К какому врачу? До больницы сто километров.

– Значит, поедешь сто километров.

– Из-за насморка?

– Это не насморк.

– А что?

– Я не знаю. Поэтому – к врачу.

Он отмахнулся. Ложкой, от каши, от разговора – одним движением. И Оксана замолчала. Не потому что сдалась. Потому что знала: с первого раза не получится. С Борисом никогда не получалось с первого раза. Нужно было ждать. Копить аргументы. Готовить артиллерию.

III

Борис лечился сам.

Это было страшно и смешно одновременно. Он навёл раствор соды с водой – в гранёном стакане, с точностью химика, две чайные ложки на двести миллилитров – и начал полоскать нос и рот. Утром и вечером. Методично, серьёзно, с выражением лица человека, совершающего важный медицинский ритуал.

– Гайморит, – объявил он Оксане после первой процедуры, вытирая лицо полотенцем. – У Петровича в прошлом году было. Содой вылечил за неделю.

– Петрович вылечил содой гайморит?

– Ну.

– Борис, Петрович лечит содой всё. Он и трактор свой содой чинит.

– Не ври.

– Я не вру. Я преувеличиваю. Это разные вещи.

Он фыркнул и ушёл в гараж. Оксана осталась стоять с полотенцем в руках, мокрым от содового раствора, и чувствовала, как внутри, где-то под рёбрами, медленно разворачивается что-то холодное. Не страх ещё. Предчувствие страха.

Так прошёл месяц.

Сода не помогала. Борису становилось хуже – медленно, незаметно для тех, кто видел его раз в неделю, но очевидно для той, кто спала рядом каждую ночь. Лицо осунулось. Под правым глазом появилась припухлость – маленькая, почти незаметная, но Оксана видела. Она видела всё. Она не хотела видеть, но видела.

Страх рос в геометрической прогрессии.

IV

На работе она держалась. Двадцать пять детей не оставляют времени на панику. Утренник к Новому году, репетиции, костюмы, снежинки из бумаги, стихи, которые четырёхлетки забывают через секунду после того, как выучили. Оксана клеила, резала, рисовала, кричала, смеялась, пела – и никто не видел, что внутри у неё всё сжато в кулак.