Оксана Сибирь – Иван-чай (страница 4)

IV

В феврале девяносто четвёртого родился Юрка.

Борис ждал сына так, как ждут поезд на маленькой станции – стоя на перроне, вглядываясь в горизонт, не шевелясь, не отвлекаясь. Оксана рожала в районной больнице – тех самых ста километрах от дома – и Борис гнал по зимней дороге так, что машина стонала на каждом повороте. Успел. Сидел в коридоре, мял шапку в руках и вставал каждый раз, когда открывалась дверь. Любая дверь. Даже в туалет.

Когда вынесли показать – красного, сморщенного, орущего – Борис посмотрел на сына долгим взглядом и сказал:

– Юрий.

Хотели назвать Ильёй – в честь того самого Ильи, что свёл их вместе. Но Борис решил иначе, и когда Борис решал – спорить было бесполезно. Не потому что он давил или настаивал. Просто произносил имя так, будто оно уже было написано в каком-то небесном документе, и он лишь зачитывал вслух.

Юрий. Юрка. Юрочка.

С Юркой на руках Борис ходил по дому, как медведь с медвежонком – осторожно, боясь сломать, боясь уронить, боясь дышать слишком громко. Этот мужик, который ворочал тракторные запчасти голыми руками, который гнул железо, как пластилин, – он держал младенца так, будто тот был сделан из хрусталя.

Оксана смотрела и плакала. От усталости, от гормонов, от счастья, от того, что всё это – настоящее. Муж, сын, дом. Настоящее.

V

Через три года, в девяносто седьмом, родилась Ульяна.

Дочь. Борис хотел дочь, хотя никогда в этом не признавался. Оксана знала – по тому, как он перебирал детские вещи на рынке, задерживаясь у платьиц. По тому, как смотрел на чужих девочек в посёлке – не умильно, а изучающе, будто примерялся. По тому, как однажды ночью, когда думал, что Оксана спит, положил руку на её живот и прошептал что-то такое тихое, что она не расслышала слов, но расслышала интонацию. Просьбу.

Ульяна родилась – и Борис пропал. Не в том смысле, что исчез. В том смысле, что перестал существовать отдельно от дочери. Юрка ревновал – трёхлетний, он не понимал, почему папка, который всегда был его, вдруг стал общим. Оксана разрывалась между двумя детьми, мужем, коровой, курами, гусями, огородом и детским садом, куда каждое утро шла на работу.

Детский сад. Её детский сад. Её дети – не только свои, но и чужие. Двадцать пять карапузов, каждый со своим характером, каждый со своими соплями, каждый со своим способом довести воспитательницу до белого каления. Оксана любила их всех – яростно, шумно, по-своему. Она не была тихой воспитательницей, которая читает сказки ровным голосом. Она была громкой. Она пела, кричала, смеялась, топала ногами, показывала спектакли в лицах, рисовала на стенах (потом перекрашивала), и дети её обожали – той особенной детской любовью, которая выражается в том, что тебе несут дохлых жуков в качестве подарка.

Утром – садик. Вечером – дом. А дом – это не четыре стены. Дом – это вселенная, в которой всё крутится без остановки.

VI

Борис строил.

Он строил всегда. Это было не занятие и не хобби – это было состояние. Как дыхание. Как сердцебиение. Остановись он строить – и, казалось, остановится всё.

Сначала – дом. Подлатать, подправить, утеплить. Потом – стайка для скотины. Потом – сарай. Потом – летняя кухня с печкой, на которой Оксана варила варенье в тазах, а потом они оба лежали на полу рядом с этой печкой и разговаривали – о важном и неважном, о детях и деньгах, о том, что забор надо перебрать, и о том, что звёзды сегодня особенно яркие.

Потом – гараж. Гараж был отдельной главой. Отдельной поэмой. Борис проектировал его так, как архитектор проектирует собор – с расчётами, чертежами, бессонными ночами над бумагой. Гараж должен был вместить всё самое любимое, а любимого у Бориса было много, и всё оно было железным.

Вдоль стен – стеллажи. Огромные, до потолка, сваренные из металлического уголка. На средних полках – станки разных мастей и калибров: деревообрабатывающий, сверлильный, заточной, фрезерный. В углу – токарный, огромный, тяжёлый, как якорь. Сверху – канистры: металлические, пластмассовые, маленькие и большие. Ящички с болтами, гайками, шурупами, шайбами, шплинтами и прочей мелочью, рассортированной по размерам с точностью, которой позавидовал бы аптекарь. Чтобы попасть на верхний ярус, нужна была лесенка. Внизу – ящики с тракторными запчастями, на «вдруг пригодятся». Пригождались всегда.

Посередине – трон. Трактор Т-40. Синий, пузатый, с характером старого генерала – капризный, но верный. Борису он достался от тестя, привёл в порядок своими руками и с тех пор не расставался. Трактор был не машиной. Трактор был другом, собеседником, делом жизни. Борис разговаривал с ним, как с Зорькой, – тихо, серьёзно, на равных.

С потолка спускалась лебёдка – огромная, на цепях, способная поднять двигатель целиком. Борис установил её сам, один, и Оксана до сих пор не понимала, как это физически возможно – затащить на потолок махину весом в центнер без посторонней помощи. Но он сделал. Он всегда делал.

Трактор постоянно преобразовывался. Борис изобретал к нему приставки, навески, прицепные устройства – бороны, рыхлилки, копалки, лопаты для чистки снега разных конфигураций, ковши, грабли. Потом появился экскаватор – не настоящий, приставка к трактору, но работавшая не хуже настоящего. Потом – дровокол. Потом ещё что-то, чему Оксана не знала названия, потому что никогда не запоминала всего, что изобретал её муженёк. Он горел. Постоянно. Одно заканчивал – начинал другое. Железа в гараже было столько, что Оксана искренне не понимала, как полы выдерживают.

Мужики со всего посёлка приходили в гараж, как в клуб. Курили, смотрели, советовали, мешались под ногами. Борис терпел – до тех пор, пока не появлялась Оксана. При одном её взгляде все несанкционированные посетители вылетали из гаража, как воробьи из-под крыши. Её боялись. Маленькую, громкую, с глазами, которые в момент гнева становились такими, что даже Зорька, наверное, попятилась бы.

Борис в такие моменты молча улыбался в усы.

VII

Хозяйство росло, как тесто на дрожжах.

Корова – это только начало. За Зорькой пришла вторая, потом бычки на откорм. Телята рождались весной, и Юрка с Ульяной носились вокруг них, пытаясь погладить, пока мокрые телячьи морды тыкались им в ладони в поисках молока.

Куры. Куриное царство жило своей жизнью – шумной, склочной, с ежедневными разборками за место на насесте. Петух – рыжий, наглый, с глазами маленького тирана – клевал всех, кроме Бориса. Бориса он уважал. Или боялся. Или и то, и другое.

Гуси. Гуси – это отдельная история. Гуси – это армия. Они ходили строем, орали хором и нападали на всё живое, что казалось им подозрительным. А подозрительным им казалось всё. Оксана гусей не любила, гуси отвечали ей взаимностью. Борис гусей уважал – за характер.

Свиньи. Две свиноматки и выводок поросят каждую весну. Поросята были единственными существами в хозяйстве, которые вызывали у Оксаны безоговорочную нежность – розовые, тёплые, с пятачками, похожими на кнопки. Она могла сидеть у загона и смотреть на них часами, пока Борис не окликал её – ужинать, мол, пора.

Всё это нужно было кормить, поить, чистить, лечить, выгуливать. Всё это нужно было делать каждый день, без выходных, без отпусков, без больничных. Корова не знает слова «воскресенье». Свинья не понимает концепцию «праздничный день». Курица несёт яйца по своему расписанию, а не по твоему.

Борис делал основное. Всегда. Доил, кормил, чистил стайку, колол дрова, топил печь, чинил забор, варил, строгал, пилил. Оксана готовила, стирала, убирала в доме, воспитывала детей – своих и садовских – и следила за тем, чтобы муж не забывал есть. Потому что Борис, увлёкшись очередным изобретением в гараже, мог не есть сутками, и только урчание в животе – или Оксанин крик «Борис, обедать!» – возвращало его в реальность.

Во дворе у них всегда было начищено, выметено и сложено по полочкам-стопочкам. Каждый инструмент на своём месте, каждая доска в своей стопке, каждое ведро на своём гвозде. Порядок был Борисов – военный, абсолютный, не допускающий возражений. В доме такого порядка не было. В доме был Оксанин порядок – творческий, то есть понятный только ей самой. Борис не лез. Дом – её территория. Двор и гараж – его.

Но когда нужно было побелить потолок, покрасить стены, поклеить обои – делал он. Не потому что Оксана не умела. Просто потому что для него она была малым дитём. Всегда.

VIII

Вечерами, когда дети засыпали, когда скотина была накормлена и заперта, когда печка гудела ровно и тепло, – они сидели на кухне. Пили чай. Молчали. Или не молчали – ругались из-за ерунды, отправляли друг друга в матерное путешествие и через пять минут снова дружили. Они не умели дуться долго. Максимум пять минут. Это было их правило, неписаное, но железное, крепче любого железа в гараже.

Они были очень разными. Он – молчун, работяга, человек дела. Она – громкая, эмоциональная, человек слова. Он строил. Она разрушала – тишину, скуку, привычный порядок вещей. Он был фундаментом. Она – ветром. И вместе они были домом, в котором всегда горел свет.

Тёплых слов друг другу говорили мало. До смешного мало. Может, всегда были заняты. Может, не умели. Может, думали – успеется. Потом. Завтра. На пенсии. Когда дети вырастут. Когда достроим. Когда докосим. Когда…