Оксана Сибирь – Иван-чай (страница 3)

Может, и правда боялся.

Оксана раскланялась и пошла собираться. Как Золушка, которой влетит за то, что к двенадцати домой не вернулась. Только вместо хрустальной туфельки – валенки в прихожей, а вместо кареты – тёмная улица без единого фонаря.

Борис шёл следом.

– Можно я тебя провожу?

Он сказал это, обувая ботинки на крыльце, – то ли спросил, то ли утвердил. В его интонации не было вопроса. Было решение.

Илья, завидев манёвр, немедленно включился – начал расхваливать Оксане все достоинства будущего жениха, а заодно и её достоинства – ему. Работал за двоих, как сводник от Бога, бескорыстно и с энтузиазмом.

Они вышли в ночь.

Улица была пустой, как бывают пусты улицы маленьких посёлков после одиннадцати вечера – абсолютно, окончательно, бесповоротно. Ни фонаря, ни машины, ни случайного прохожего. Только небо – огромное, чёрное, усыпанное звёздами так густо, что казалось, кто-то рассыпал соль по чёрной скатерти.

Они шли рядом. Не касаясь друг друга. Он – большой, бородатый, в тяжёлых ботинках. Она – маленькая, трезвеющая на холодном воздухе, в лёгкой куртке, накинутой поверх платья.

Он не пытался взять её за руку. Не пытался обнять. Не говорил комплиментов. Просто шёл рядом, и от него исходило то особое тепло, которое бывает у людей, привыкших работать руками – тепло печное, кузнечное, настоящее.

У калитки он остановился. И она остановилась тоже – сама не зная почему. Можно было сказать «спасибо, до свидания» и уйти. Нужно было сказать. Мама ждала. Мама, наверное, уже не спала и считала минуты.

Но Борис поднял голову и посмотрел на небо.

– Видишь? – сказал он. – Вон там, левее – Кассиопея.

И Оксана тоже подняла голову.

Они простояли у калитки до часу ночи. Разглядывали звёзды. Он показывал созвездия, она делала вид, что видит, хотя видела только россыпь ярких точек без всякой системы. Но его голос – низкий, спокойный, уверенный – делал что-то странное с пространством вокруг. Как будто мир сужался до размеров этой калитки, этого неба, этих двух людей, стоящих в темноте.

– Можно я завтра приду? – спросил Боря напоследок.

Оксана посмотрела на него. На бороду, которая скрывала лицо. На глаза, которые даже в темноте умудрялись смотреть пронзительно. На руки – большие, рабочие, с въевшимся в кожу машинным маслом.

– Ну, если бороду сбреешь, то приходи, – сказала она.

И со страхом зашла в дом, зная, что ей влетит за увлечение водкой.

На следующий день пришёл очень красивый, молодой и усатый парень.

Оксана открыла дверь и не сразу поняла, кто перед ней. Без бороды это был совершенно другой человек. Скулы, подбородок, линия челюсти – всё это пряталось вчера за густой растительностью, а теперь вдруг обнаружилось, как обнаруживается дом, когда сносят забор. Усы он оставил – аккуратные, тёмные, придававшие лицу выражение одновременно серьёзное и мальчишеское.

Он стоял на пороге с выражением человека, выполнившего условие контракта и ожидающего свою часть сделки.

– Ну, – сказал он. – Сбрил.

И улыбнулся.

Позже Оксана попросила его сбрить и усы. Он послушался – и она месяц жила с чужим мужиком, не узнавая собственного мужа, пока новые не отросли. Тогда она поняла: усы – это не растительность на лице. Усы – это он сам. Без них Борис переставал быть Борисом, как дом перестаёт быть домом без крыши.

Но это будет потом. А сейчас – сентябрь, крыльцо, усатый парень с пронзительными глазами и вся жизнь впереди.

Вся жизнь.

Глава 2

I.

Они поженились в январе.

Январь в Сибири – это не месяц. Это испытание. Это когда воздух становится твёрдым и колет лёгкие изнутри, когда ресницы смерзаются на выдохе, а сугробы стоят по обе стороны дороги выше человеческого роста – белые стены, коридор, по которому идёшь и не знаешь, что за поворотом. Жениться в январе в Сибири – это либо безумие, либо такая любовь, которой всё равно, какой месяц на календаре.

У них было и то, и другое.

Перед свадьбой разносили приглашения. Друзей у Бориса в посёлке уже появилось немало – он жил здесь не так давно, перебравшись из Казахстана, но умел располагать к себе не словами, а делом. Починил кому-то забор – друг. Помог завести трактор в тридцатиградусный мороз – друг навеки. Так и обрастал людьми, молча, как дерево обрастает кольцами.

И в каждом доме, куда они заходили с приглашением, их встречали одинаково: сало и самогон. Стопочку за молодых. Закусите, закусите. Ещё одну, на посошок. А это за здоровье. А это чтоб жизнь сладкая была.

Оксана не умела пить. Это было известно всем, включая её саму, но почему-то каждый раз она об этом забывала – ровно до того момента, когда земля начинала покачиваться, а ноги переставали слушаться.

В тот вечер Борис не уберёг.

Он и сам выпил – не так, чтобы много, но достаточно, чтобы не заметить вовремя, как жена – ещё не жена, невеста – перешла ту границу, за которой человек перестаёт управлять собственным телом. Когда заметил, было поздно. Оксана шла по улице, как моряк по палубе в шторм – широко расставляя ноги и хватаясь за воздух. Потом перестала идти и начала падать. Сугробы принимали её мягко, как перина, и она каждый раз удивлялась – почему земля такая тёплая? Почему так хочется остаться лежать?

Борис тащил её на себе. Большой, сильный мужик, он закинул свою маленькую невесту на плечо, как мешок картошки, и понёс. Она болтала ногами, что-то говорила – потом утверждала, что помнила всё, хотя, говорят, пьяные ничего не помнят. Помнят, ещё как.

До дома он не дотянул. Дотащил до сестры своей, уложил на кровать – Оксана реакцию золовки не запомнила, наверное, пряталась за широкую Борину спину – и пошёл с отчётом к её родителям.

Что сказала Галина – можно только догадываться. Мама умела молчать так, что от этого молчания хотелось провалиться сквозь пол, через подпол, через мёрзлую землю – до самого центра Земли, где, говорят, жарко. Наверное, не спала всю ночь. Как, впрочем, и Оксана – но по другой причине.

Тебе достался такой трофей, Боря.

А ты и не жаловался.

II

Свадьбу играли, как положено – шумно, людно, с гармонью и «горько», с дракой на крыльце между чьими-то дальними родственниками и примирением через двадцать минут за той же бутылкой, из-за которой подрались. Илья, тот самый Илья, что сватал их друг другу на дне рождения Валентины, сидел за столом с видом человека, лично ответственного за счастье молодых, и произносил тосты один длиннее другого. Валентина плакала – от радости, от водки, от того, что так положено на свадьбах.

Галина сидела прямая, строгая, красивая. Смотрела на дочь так, будто отправляла на во@ну. Может, так оно и было – отдать дочь замуж в двадцать два года за мужика, которого знаешь четыре месяца, – это ведь тоже своего рода во@на. С неизвестным исходом.

Но Галина видела главное: как он на неё смотрит. Как подаёт ей пальто. Как придвигает стул. Как наливает чай – сначала ей, потом себе. Всегда. Мелочи, по которым умная женщина читает мужчину, как книгу.

Она промолчала. Значит – одобрила.

III

Первый год – самый трудный. Так говорят. Врут.

Самый трудный – каждый. Потому что жизнь в деревне не делится на трудные и лёгкие годы. Она делится на сезоны, и в каждом сезоне свой набор забот, от которых нельзя отказаться, нельзя отложить на потом, нельзя перепоручить кому-то другому.

Весна – огород. Пахать, боронить, сажать. Картошка – главная валюта, основа основ. Без картошки в деревне не жизнь, а недоразумение. Морковь, свёкла, капуста, лук, чеснок, огурцы, помидоры в теплице, зелень. Всё своё. Из магазина – только соль, сахар, мука да спички.

Лето – покос. Сено для коровы, для бычков, для тёлок. Борис косил сам, на своём тракторе, том самом Т-40, который стоял в гараже, как член семьи. Оксану брал с собой – но не работать. Ягоды собирать да по лесу гулять. Она обижалась поначалу – что я, не могу грабли в руках держать? Могла. Но он не давал. Для него она была маленькой. Всегда. Даже когда стала матерью троих детей, даже когда научилась управляться с хозяйством не хуже любой деревенской бабы – для него она оставалась малым дитём, которое нужно беречь.

Осень – заготовки. Картошку выкопать, в подпол спустить. Капусту заквасить – бочками, не банками. Огурцы засолить. Помидоры закатать. Варенье наварить – из той самой черники, которую Оксана так и не научилась собирать, не заблудившись в двух соснах. Мясо – забой по первым морозам. Свиней держали, бычков откармливали на продажу и на мясо. Борис делал всё сам, звал соседей только на подмогу, когда бычок попадался упрямый.

Зима – дрова, печка, скотина. Корова не знает, что на дворе минус сорок. Корова знает, что её нужно доить в пять утра и в пять вечера, и ей всё равно, что у тебя температура, что ты не спал, что у тебя болит спина от вчерашних дров. Корову доил Борис. Сам. Каждый день. Утром и вечером. Оксана пыталась – он не давал. Не потому что не доверял, а потому что считал это своим делом. Мужским. Хотя во всех остальных дворах доили бабы, и мужики над ним посмеивались. Он не обращал внимания. У него было собственное представление о том, как должно быть, и чужие представления его не интересовали.

Корова Зорька – первая их корова – была существом характерным. Молока давала много, но доиться позволяла только Борису. Стоило Оксане подойти с ведром, Зорька начинала переступать ногами, мотать головой и всем своим коровьим видом выражать глубочайшее презрение. Борис разговаривал с ней во время дойки – тихо, ровно, как с ребёнком. О чём – Оксана не знала. Подслушивать было неловко. Но однажды, проходя мимо стайки, услышала: «…а потом я ей говорю, ну что ты, солнце, не балуй…» – и поняла, что муж обсуждает с коровой их семейные дела.