Оксана Сибирь – Иван-чай (страница 2)

Последним шла селёдка под шубой. Главный салат. Коронный. Тот, ради которого вся семья была готова терпеть и оливье, и крабовый, и даже витаминный, который, честно говоря, никто особо не любил, но Оксана упорно готовила его каждый праздник – из принципа.

Свёкла уже остыла. Селёдка разделана, кости выбраны до единой – мама однажды нашла кость и молчала об этом три дня, что было хуже любого скандала. Морковь натёрта. Лук нарезан и ошпарен кипятком, чтобы не горчил. Картошка ждала своей очереди. Оксана выстраивала слои с сосредоточенностью сапёра, когда в дом влетела Наташка.

Именно влетела – другого слова для Наташки не существовало. Она не входила, не заходила, не заглядывала. Она влетала, врывалась, вламывалась – маленький рыжий ураган с вечно горящими глазами и новостями, которые не могли подождать ни секунды.

– Тётя Галя, с днём рождения! – крикнула Наташка с порога, одновременно скидывая туфли и протягивая маме какой-то свёрток.

Мама приняла поздравление с достоинством, свёрток положила на комод и вернулась к своим делам, давая понять, что визит принят к сведению, но не более того. Мама умела это – быть приветливой и отстранённой одновременно. Дома она была не та женщина, что на работе. На работе – общительная, лёгкая, своя. Дома – крепость. Подруга-соседка от случая к случаю, и хватит. Не любила мама хороводиться. Как она вообще решилась на сегодняшний банкет с гостями – Оксана до сих пор не понимала.

Наташка тем временем уже тащила Оксану за рукав в её комнату, прикрыв за собой дверь с заговорщицким видом.

– Оксан, пошли к Валентине. Там сегодня Борис будет.

Оксана посмотрела на подругу так, как смотрят на человека, который предлагает бросить всё и лететь на Луну, когда у тебя селёдка под шубой на стадии третьего слоя.

– Так у мамы день рождения. У нас гостей полный дом намечается. А Валентину я завтра поздравлю, схожу. Мама ей уже подарочек приготовила.

Валентина – мамина кума. Её дочка приходилась маме крестницей, и этого родства хватало на крепкую, многолетнюю связь двух семей. Но девятого сентября они всегда были врозь – день рождения у обеих в один день, и каждая справляла свой. Валентина была моложе мамы лет на девять или десять – Оксана никогда не помнила точно.

– Ладно, – Наташка не сдавалась, потому что Наташка не сдавалась никогда. – Давай договоримся. Я приду за тобой в одиннадцать вечера. Ты уже тут всех обслужишь и всё уберёшь.

– Я не знаю, вдруг ещё маме нужна буду. Да зачем мне сдался твой Борис?

– Я хочу, чтобы ты на него посмотрела!

Наташка произнесла это с таким жаром, будто речь шла не о каком-то Борисе, а о явлении природы, которое случается раз в сто лет и которое непременно нужно увидеть своими глазами.

– Мы когда к Малейкиным в гости приходим, он всегда в комнате отсиживается. Выйдет чаю попить и уходит, ни с кем не разговаривает.

– Ну так и зачем он тебе?

– Просто показать хочу.

– Он тебе нравится?

– Да не знаю ещё, – неопределённо ответила подруга. – Симпатичный!

Оксана вздохнула. Симпатичный. Молчун. Чай пьёт и уходит. Ну и зачем ей этот музейный экспонат, когда у неё девятый салат не доделан?

– Ладно, заходи. Ты сейчас туда? Передавай привет Валентине.

Наташка умчалась так же стремительно, как появилась, оставив после себя лёгкий запах духов и ощущение, что вечер будет не таким, как все предыдущие. Впрочем, Оксана тут же об этом забыла – нужно было заканчивать шубу, накрывать стол и морально готовиться к папиным друзьям.

Папа настоял, чтобы его друзья тоже пришли на мамин праздник. Мама не стала в этот раз с ним ругаться – видимо, решила, что сорок два года это тот возраст, когда можно позволить себе великодушие.

Друг у папы был один – Минька Яблоков. Дядя Миша. Таёжный дяденька, даже с виду. Вечно угрюмый, лохматый – волосы всегда лежали по плечам, и казалось, что он не стрижётся не из принципа, а просто забывает, что так можно. Одежда мешковатая, будто с чужого плеча, хотя плечи у дяди Миши были свои, и немаленькие. Наверное, ему так нравилось. А может, ему было всё равно.

Когда Оксана была ребёнком, она его побаивалась. Да ещё папка однажды по пьяни добавил перцу в её восприятие дяди Миши. Ей тогда лет тринадцать исполнилось. Папка хотел его убить. Взял ружьё в гараже – Оксана помнила, как он орал, как бешеный, – выскочил на улицу, а она за ним. Бежит ослепший от ярости по улице, а она следом, стараясь, чтобы не заметил. Маленькая девочка за большим пьяным мужиком с ружьём – по пустой поселковой улице, в сумерках. Чем дело кончилось – хоть убей, не помнила. Но раз Минька пришёл к маме на именины спустя годы, значит, помирились.

Дядя Миша явился не один. С ним была его жена – докторица, фельдшерица их поселковая, обаятельная женщина с поистине добрым сердцем, из тех, кто лечит не только лекарствами, но и голосом, и взглядом, и тем, как кладёт руку на плечо. А с ней – её лучшая подруга Вера Ивановна, местный главврач, женщина серьёзная, но в компании умевшая быть лёгкой.

Пришли садовские коллеги – ненадолго, как и обещали. Посидели, выпили, поздравили, ушли. Мама проводила их с облегчением, которое старательно прятала за улыбкой. К одиннадцати вечера за столом остались только Минька с дамами, папа, мама и гора грязной посуды, которую Оксана перемыла с молчаливой яростью человека, у которого есть план.

Совесть была чиста. Гости обслужены, стол убран, мама довольна – насколько мама вообще бывала довольна, то есть не ворчала. Можно идти.

У Валентины с Ильёй яблоку было негде упасть.

Они любили шумные вечеринки – это было их стихией, их способом жить. Если у мамы дом был крепостью, то у Валентины – проходным двором в лучшем смысле этого слова. Двери не закрывались, музыка гремела, мужики курили на крылечке, дети носились из комнаты в комнату, и всё это вместе создавало тот особый гул, который бывает только на настоящих праздниках – не натужных, не для галочки, а от души.

Пока Оксана разувалась в прихожей, она словила полторы сотни комплиментов. Это было нормально – она привыкла. Не то чтобы она считала себя красавицей, просто знала, что выглядит хорошо, и принимала это как факт, без жеманства.

Валентина усадила её за стол мгновенно – так, будто место было зарезервировано заранее. Чистые приборы появились из ниоткуда. Рядом Наташка, напротив – Лена с Валеркой. И ещё кто-то напротив.

Бородатое чудище.

Оксана не сразу признала в нём того самого «симпатичного», о котором щебетала Наташка. Борода скрывала лицо, как забор скрывает дом – вроде и понятно, что за ним что-то есть, но разглядеть невозможно. Тёмные глаза смотрели внимательно, цепко, но молча. Молчун – это Наташка не соврала.

– Оксан, двигайся ближе ко мне, – Валентина хлопотала, подкладывала, наливала. – Наташ, давайте выпьем, ждём вас, ждём. Накладывайте салатики, мясо. Оксан, попробуй…

– Да ты что, у меня желудок и так уже на вынос. Я ж с застолья.

– Давай, давай, немножко хоть. Что пить будешь?

А пить Оксана не умела. Совсем. Мама всегда строго следила за тем, что и сколько дочь выпила, и этот внутренний контролёр работал даже на расстоянии, даже в чужом доме, даже когда мама об этом не знала. Поэтому в этот вечер Оксана была абсолютно трезвой. Пока.

– А, наливай водки.

Валентина обрадовалась и тут же переключилась на Бориса:

– Борис, присоединяйся, налей дамам водки. Оксана, Борис у нас вообще не пьёт. Сидит весь вечер с одной рюмкой балуется. Боря, давай, с девчонками надо выпить.

Боря налил. Молча. Аккуратно. Не расплескав ни капли. И снова замолчал, но глаза его никуда не делись – они смотрели. Не нагло, не навязчиво, но так, что не заметить было невозможно.

Оксана заметила. И решила не замечать.

Вокруг шумели, смеялись, кто-то танцевал, кто-то спорил о чём-то важном и немедленно забывал, о чём спорил. Дети забегали из соседней комнаты, хватали со стола конфеты и убегали обратно. Обычный праздник, обычный вечер, обычная жизнь.

Надюшка – дочка Валентины, десяти лет от роду, но с интуицией взрослой женщины – подсела к Оксане и зашептала на ухо:

– Оксан, дядя Боря на тебя всё время смотрит.

– Да пусть смотрит, – сказала Оксана и выпила третью стопку водки за полчаса.

Она поцеловала Надюшку в нос и зашепталась с ней по-девичьи, как они всегда делали – несмотря на разницу в десять лет, они были на одной волне, и Оксана иногда думала, что с этой девочкой ей проще, чем с ровесницами.

А Борис зрел.

Это было видно по тому, как он сидел – чуть подавшись вперёд, как человек, который принимает решение. Не суетился, не ёрзал, не искал повода заговорить. Просто зрел, как зреет яблоко на ветке – медленно, неотвратимо, подчиняясь какому-то внутреннему закону.

И когда Оксана поднялась, чтобы уйти – попрощалась с девчонками, поблагодарила Валентину, – он встал тоже.

– Потанцуем?

Она могла отказать. Она собиралась отказать. Но что-то в его голосе – не просьба, не требование, а какая-то спокойная неизбежность – заставило её кивнуть.

Две минуты. Один танец. И за эти две минуты он зачем-то рассказал ей про свою бывшую жену, про жизнь в Казахстане и про свой «Кировец». Вот тебе и молчун, подумала Оксана. Весь вечер сидел истуканом, а тут прорвало – и сразу всё, оптом, как будто боялся, что второго шанса не будет.