В бездне что-то двигалось. Что-то огромное, бесформенное, голодное. Оно было здесь до огня и льда, до света и тьмы. Оно было самой пустотой, обретшей подобие сознания.
— Что это? — прошептал Вили.
— Это то, что было до всего, — ответил Один. — И то, что будет после.
Они убили великана Имира в тот день. Создали из его тела землю, из крови — моря, из костей — горы. Посадили Иггдрасиль, чтобы связать миры воедино.
Но то, что жило в бездне, они не смогли уничтожить. Только запереть. Только спрятать в самых глубоких корнях Мирового Древа, надеясь, что оно никогда не проснётся.
Один помнил глаза этой твари. Если у пустоты могут быть глаза.
Он помнил их две тысячи лет.
Из тумана выступили фигуры.
Они были похожи на людей — издалека. Но вблизи становилось ясно, что это лишь оболочки. Пустые силуэты, сотканные из серого марева, с провалами вместо глаз и ртов.
— Драугары? — Тор сжал кулаки. Молнии заплясали между пальцами — слабые, но настоящие.
— Нет. — Один отступил на шаг. — Хуже. Это тени. Отголоски того, что грызёт Древо.
Тени двинулись вперёд. Их было много — десятки, сотни, они выходили из тумана бесконечным потоком. И от них веяло холодом, который не имел ничего общего с зимой. Это был холод небытия. Холод того, что существовало до творения.
— Бежим, — сказал Хеймдалль.
— Куда? — Фрейя огляделась. Туман окружал их со всех сторон.
— К суду. Тюр там. Я чувствую его.
Они побежали.
Двери здания суда были открыты. Внутри горел свет — тёплый, золотистый, разгоняющий серую мглу. Один ворвался первым, за ним остальные. Двери захлопнулись сами собой, и тени остались снаружи, беззвучно скребя по стеклу.
— Добро пожаловать, — раздался голос сверху.
На лестнице стоял мужчина лет пятидесяти. Седые виски, строгое лицо, дорогой костюм. Правая рука отсутствовала — вместо неё был современный протез из титана и карбона. Но глаза... глаза были древними. Глаза воина, который видел тысячи битв и не отступил ни в одной.
— Тюр, — выдохнул Один.
— Отец. — Тюр спустился по ступеням. — Я ждал вас. Давно ждал.
Воспоминание Тюра
Волк был огромен. Больше лошади, больше дома, больше всего, что Тюр видел в своей жизни. Его шерсть была чёрной, как безлунная ночь, а глаза горели голодным огнём.
Фенрир. Сын Локи. Чудовище, которому суждено убить Одина в час Рагнарёка.
Боги боялись его. Даже Тор не решался подойти близко. Но кто-то должен был надеть на волка цепь Глейпнир — волшебные оковы, выкованные гномами из невозможных вещей: шума кошачьих шагов, женской бороды, корней горы, дыхания рыбы.
— Он не поверит, — сказал Один. — Мы уже дважды обманывали его. Он потребует залог.
— Какой залог? — спросил Тюр, хотя уже знал ответ.
— Руку. Кто-то должен положить руку ему в пасть. Если цепь окажется обманом, волк откусит её.
Все молчали. Никто не хотел жертвовать рукой ради общего блага. Никто, кроме...
— Я сделаю это, — сказал Тюр.
Он помнил, как подошёл к волку. Помнил жар его дыхания, запах крови и железа. Помнил, как положил правую руку в пасть, полную клыков, каждый из которых был длиной с меч.
— Если это обман, — прорычал Фенрир, — я заберу её.
— Я знаю, — ответил Тюр.
Цепь затянулась. Волк рванулся — и не смог освободиться. Глейпнир держал.
А потом была боль. Такая боль, какой Тюр не испытывал ни до, ни после. Хруст костей, разрываемая плоть, кровь, хлещущая на землю.
Он не закричал. Бог войны не кричит.
Но он помнил. Каждую секунду, каждый удар сердца. Две тысячи лет.
— Они появились неделю назад, — говорил Тюр, ведя их по коридорам суда. — Сначала только ночью, в тумане. Потом стали смелее. Теперь выходят и днём.
— Что они делают? — спросила Фрейя.
— Забирают людей. — Тюр остановился у двери своего кабинета. — Не убивают — забирают. Человек входит в туман и не возвращается. Полиция ничего не может сделать. Они даже не видят теней.
— А ты видишь?
— Я вижу всё. — Тюр открыл дверь. — С тех пор как проснулся.
Кабинет был просторным, с панорамным окном, выходящим на город. Но сейчас за окном была только серая мгла, в которой шевелились тени.
— Как давно ты помнишь? — спросил Один.
— Полностью — около года. До этого были обрывки. Сны. — Тюр сел за стол, положив протез на столешницу. — Я думал, что схожу с ума. Адвокат, который видит древних чудовищ и помнит, как потерял руку в пасти мифического волка. Хорошая история для психиатра.
— Почему ты не искал нас?
— А зачем? — Тюр посмотрел на отца. — Что бы я сказал? «Привет, я бог войны, давайте спасём мир»? — Он покачал головой. — Я делал то, что умею. Защищал людей. Здесь, в этом мире, по его правилам.
— Благородно, — сказал Хеймдалль.
— Бессмысленно, — возразил Тюр. — Я выигрывал дела, сажал преступников, помогал жертвам. А тем временем что-то пожирало мир изнутри, и я ничего не мог с этим сделать.
Он встал, подходя к окну.
— Я видел их, знаете. Тех, кого забрали тени. Видел во снах. Они не мертвы. Они... нигде. В пустоте между мирами. И они кричат.
Воспоминание Фрейи
Брисингамен было самым прекрасным украшением во всех девяти мирах.
Четыре гнома ковали его семь дней и семь ночей. Каждое звено было произведением искусства, каждый камень — застывшей каплей звёздного света. Когда Фрейя впервые увидела ожерелье, она поняла, что должна им обладать.
— Какова цена? — спросила она.
Гномы переглянулись. Их глаза блестели в свете кузнечного огня.
— Одна ночь, — сказал первый.
— С каждым из нас, — добавил второй.
— По очереди, — уточнил третий.
— Или вместе, — ухмыльнулся четвёртый.
Фрейя должна была отказаться. Она была богиней, они — смертными карликами. Это было унизительно, оскорбительно, немыслимо.
Но ожерелье сияло. И она хотела его больше всего на свете.
Четыре ночи. Четыре гнома. Цена, о которой она никогда никому не рассказывала.
Потом, когда Локи узнал и рассказал всему Асгарду, она плакала от стыда. Но ожерелье осталось при ней. И каждый раз, надевая его, она чувствовала силу — древнюю, тёмную, купленную ценой, которую не измерить золотом.
Теперь Брисингамен ждало её. Спрятанное в месте, которое знала только она. И Фрейя чувствовала, что скоро оно ей понадобится.
