Оксана Сибирь – Босиком по брусчатке (страница 4)
Софья Дмитриевна сжала кружку так, что побелели пальцы.
— А если я хочу умереть?
Фельдман посмотрел на неё долго, грустно. Потом взял её руку своей — горячей, шершавой — и погладил.
— Не хочете вы умирать, — сказал он. — Вы хочете жить. По-настоящему. С тем, кого любите. А он — не тот.
— Откуда вы знаете?
— Я старый, — усмехнулся Фельдман. — Я всё знаю. Кроме того, где внуки. Внуков у меня нет. А у Вас нет детей!
Она вздрогнула.
— Простите, — сказал он. — Я не хотел больно.
— Ничего.
Она допила чай, встала, взяла шёлк — голубой, для новой вышивки.
— Спасибо, Осип Лазаревич.
— Приходите ещё. Я вам варенье из айвы дам. Жена варила, царствие небесное.
Она кивнула и вышла. На улице уже темнело. Селение готовилось ко сну. Только из дома Калмагоровой светилось окно — Фёкла ждала с ужином.
А за горами, за заливом, на горизонте, горел огонёк. Парусник? Рыбачья лодка? Софья Дмитриевна остановилась, вгляделась. Огонёк мигнул и погас.
— И не надо, — сказала она в пустоту. — Всё равно не мой.
И пошла домой — по округлой брусчатке, босиком, через силу, потому что туфли натёрли ногу. Камни были холодные и острые. Но она не жаловалась.
Ей некому было жаловаться.
Глава седьмая. Тот, кто не спит
Ночью Софья Дмитриевна проснулась от того, что кто-то ходил под окнами. Шаги были тяжёлые, мужские, но не Матвея — тот ступал мягче, привыкший к лесу и бездорожью. Этот шаркал, как будто волочил ноги.
Она села на кровати, прислушалась. Фёкла спала в своей каморке — слышно было, как она посапывает. За окном — тишина. Только сверчки да далёкий лай.
«Показалось», — подумала Софья Дмитриевна и хотела лечь обратно.
И тут в дверь постучали. Три раза. Коротко. Требовательно.
— Кто там? — крикнула она, не вставая.
Молчание. Потом снова — три удара.
Она накинула халат, вышла в залу. Лампа не горела, но луна светила сквозь болотные шторы, и круглый стол казался огромным тёмным пятном. Софья Дмитриевна подошла к двери, отодвинула засов.
На пороге стоял Николай Иванович Свечин.
— Простите, — сказал он тихо. — Не спится. А к вам почему-то пришёл. Не гоните.
Она отступила на шаг, пропуская его. Доктор вошёл, снял фуражку, провёл рукой по редким волосам. Он был без сюртука, в одной жилетке, и это делало его моложе — почти мальчишкой.
— Что-то случилось? — спросила Софья Дмитриевна, зажигая лампу.
— Нет. То есть да. Я сегодня хоронил ребёнка. Четыре года. Дифтерит. Не успел.
Он сел на стул, уронил руки на стол. Плечи его вздрагивали, но он не плакал — просто сидел и смотрел в одну точку.
Софья Дмитриевна села напротив. Не знала, что сказать. В такие минуты слова — как горох о стену.
— Николай Иванович, — сказала она наконец. — Выпейте воды.
Он послушно взял кружку, отпил. Потом поднял на неё глаза — серые, усталые, с красными прожилками.
— Я думал, привыкну, — сказал он. — Детские смерти — они каждый день. Но не привык. И никогда не привыкну.
— Это хорошо, что не привыкли, — тихо сказала она. — Значит, вы ещё человек.
Он усмехнулся — горько, одними губами.
— А кем же мне быть?
— Не знаю. Машиной. Иной раз кажется, что вокруг одни машины ходят. Жуют, спят, работают. А внутри — пусто.
Он посмотрел на неё внимательно, как смотрят на больного, у которого симптомы не сходятся.
— Вы о себе?
— О всех.
— Софья Дмитриевна, — он положил руку на стол ладонью вверх. — Вы не пустая. Вы одна из самых наполненных женщин, которых я знаю. У вас внутри целый мир. Просто вы не пускаете туда никого.
Она смотрела на его руку. Крупную, с чистыми ногтями, с тонкими пальцами — не рабочими, не купеческими. Докторскими.
— А вы бы хотели войти? — спросила она.
Он убрал руку.
— Я уже вошёл. Как врач. А как человек — не имею права.
— Почему?
— Потому что вы не моя.
Эти слова ударили её — не больно, а странно, как будто кто-то тронул струну, которую давно не трогали. Она посмотрела на него, на его скулы, на морщинки у глаз, на то, как он сидит — прямо, но сломленно.
— Уходите, Николай Иванович, — сказала она. — Поздно.
Он встал. Надел фуражку. У двери обернулся.
— Вы знаете, где меня найти, если что.
— Знаю.
Он вышел. Шаги его затихли на брусчатке — сначала громко, потом тише, потом совсем.
Софья Дмитриевна постояла у двери, прижимаясь лбом к косяку. Потом вернулась в спальню, легла и долго смотрела в потолок. Фёкла не проснулась. Луна зашла за тучу. Стало совсем темно.
«Не имею права, — повторила она про себя. — А Матвей имеет? Или никто не имеет?»
Ответа не было.
Глава восьмая. У колодца
Утро выдалось жаркое, душное — предгрозовое. Небо над горами наливалось свинцом, но дождь всё не начинался. Бабы у колодца говорили, что «господь терпит», и крестились.
Софья Дмитриевна пришла за водой сама — Фёкла ушла в огород полоть морковь, а колодец был глубокий, с длинным журавлём, который любила только хозяйка. Она накрутила ведро, вытащила, перелила в бадью. И тут услышала голоса.
— …говорят, вчера опять был.
— Да кто? Врач?
— А кто ж ещё. Ночью. Шёл, как к себе домой.
— А мужик тот, кудрявый? Кузьмин?