Оксана Сибирь – Босиком по брусчатке (страница 5)

— И Кузьмин. Живёт, как петух в курятнике.

Софья Дмитриевна выпрямилась. У калитки стояли две бабы — Аграфена, жена кузнеца, и Дарья, солдатка. Увидели, что она слышит, замолчали, но не отвели глаз.

— Здравствуйте, — сказала Софья Дмитриевна ровно.

— Здравствуйте, — ответила Аграфена, не моргнув. — Как здоровье?

— Хорошо. А ваше?

— Наше ничего. Детишек бог дал, мужья живы. Слава тебе господи.

Удар был точный. Софья Дмитриевна взяла бадью, пошла к дому. Спиной чувствовала, как они смотрят — два стрижа, готовые клюнуть. Не обернулась.

Дома она поставила воду на лавку, села рядом, уронила голову на руки. Фёкла пришла с огорода, увидела — подсела рядом, обняла за плечи. Молча.

— Фёкла, — сказала Софья. — А может, правда уедем? В город. Я вышивать буду продавать. Ты — шить. Проживём.

Фёкла кивнула. Потом показала на дом, на шторы, на стол — и развела руками. Мол, а это?

— А это продадим. Или бросим. Деньги есть.

Фёкла задумалась. Потом взяла щепотку соли, насыпала на стол, подула. Примета: к добру.

— Вот видишь, — усмехнулась Софья. — И соль не против.

Но обе знали, что не уедут. Не сегодня. Не завтра.

Глава девятая. Матвей приходит снова

Он появился через три дня, под вечер, когда солнце уже село и на заливе зажглись рыбацкие огни. Без стука — просто вошёл, как будто жил здесь. Фёкла, увидев его, скривилась и ушла в кухню, не поздоровавшись.

Матвей был пьян. Не сильно, но заметно — глаза блестели, движения стали размашистыми, речь — чуть медленнее обычного.

— Соня, — сказал он, останавливаясь посреди залы. — Я к тебе навсегда пришёл.

Она сидела за столом, вышивала — голубой шёлк, васильки. Не подняла головы.

— Ты пьян, Матвей.

— Немного. А ты трезвая. И всегда трезвая. Даже когда спишь.

Он подошёл, сел рядом, положил голову ей на плечо. Запахло самогоном и лесом.

— Я люблю тебя, — сказал он в шею. — Ты знаешь?

— Знаю.

— А я знаю, что ты меня — нет. Ты Свечина любишь.

Она отложила вышивку.

— Не говори глупостей.

— Я не глупости. Он к тебе ночью приходит. Я видел. В ту среду. Сидел в кустах, ждал, когда ты выйдешь. А вышел он.

Софья Дмитриевна медленно повернулась к нему.

— Ты следишь за мной?

— Забочусь.

— Это называется слежка. И ты не имеешь права.

Матвей отнял голову от её плеча, выпрямился. Глаза его стали жёсткими, почти чужими.

— Не имею? А кто имеет? Свечин? Или тот, кто спит с тобой уже два года?

— Ты не спишь со мной, — сказала она тихо. — Ты берёшь меня. Это разные вещи.

Он встал. Так резко, что стул упал. Фёкла выглянула из кухни, но Софья махнула ей — не выходи.

— Разные? — повторил Матвей. — А какие? Расскажи. Какие?

Она тоже встала. Теперь они стояли друг напротив друга — невысокая, тонкая женщина и крупный, широкий мужик. Разница была смешная, почти страшная.

— Матвей, — сказала она. — Ты хороший. Добрый. Но ты меня не слышишь. Я говорю — больно, а ты делаешь вид, что не слышишь. Я говорю — подожди, а ты лезешь. Я говорю — я не хочу, а ты говоришь «бабы терпят».

— А что ты хочешь?

— Я хочу, чтобы ты меня видел. Не тело. А меня.

Он замер. Потом медленно сел на пол — прямо на половик, поджал ноги, как ребёнок.

— А я не умею, — сказал он глухо. — Я мужик. Я умею любить телом. Душой — не обучен.

Она села рядом. Теперь они оба сидели на полу, у круглого стола, под болотными шторами. Жёлтые балабоны висели неподвижно — ветра не было.

— Научись, — сказала она. — У меня учись. Я научу.

Он поднял на неё глаза — мокрые, красные.

— А если не смогу?

— Тогда уходи. Насовсем.

Он долго молчал. Потом взял её руку, поцеловал пальцы — один, второй, третий.

— Я попробую, — сказал он. — Обещаю.

Она не поверила. Но кивнула.

— Ладно. Иди спать. Завтра поговорим.

Он лёг на полу — прямо так, на половик, поджав колени к груди. Через минуту засопел.

Софья Дмитриевна посидела рядом, глядя на его затылок, на кудри, на широкую спину. Потом встала, накрыла его одеялом из спальни.

Фёкла стояла в дверях кухни, скрестив руки на груди.

— Не смотри так, — сказала Софья. — Знаю, что дура.

Фёкла покачала головой и ушла. А Софья Дмитриевна легла в свою постель — одна, на холодные простыни — и долго не могла уснуть. В зале похрапывал Матвей. На стене тикали ходики. Где-то далеко, за горами, шёл по воде парусник — она слышала его, хотя это было невозможно.

«Глупая, — подумала она. — Ты даже не знаешь, чего хочешь».

И уснула под утро, когда первые петухи уже прокричали второй раз.

Глава десятая. Обещание

Утром Матвей ушёл рано, пока Софья ещё спала. Оставил на столе горсть рябины — красной, крупной, как бусы. И записку карандашом на газетном клочке: «Попробую. Жди».

Она проснулась, увидела рябину, прочитала. Посидела с запиской в руках, потом сунула в дневник — между страниц, на самое последнее место.

Фёкла подала завтрак — кашу пшённую, молоко. Смотрела исподлобья.

— Не смотри, — повторила Софья. — Сама знаю.

Фёкла взяла мел, написала на доске (такая у них была — для записок): «Он не умеет. И не научится».