Оксана Сибирь – Босиком по брусчатке (страница 6)

— Откуда ты знаешь?

Фёкла написала снова: «Я видела, как он с лошадью. Бьёт».

Софья Дмитриевна помолчала.

— Меня не бьёт.

«Пока».

— Фёкла, перестань.

Та стёрла, написала: «Ты добрая. Он злой. Злые не меняются».

Софья отодвинула тарелку.

— А если я его люблю?

Фёкла взяла мел, подержала в руке, потом положила. Не написала ничего. Только покачала головой и вышла.

Софья Дмитриевна осталась одна. Погладила рябину пальцем — ягоды были твёрдые, чуть горьковатые на запах. Убрала их в чашку, поставила на окно.

Потом оделась, накинула платок и пошла к заливу. Босиком. Камни были горячие, но она шла быстро, почти бегом.

Грот встретил её сыростью и тишиной. Вода за ночь не прогрелась — холодная, по щиколотку. Она зашла по колено, постояла, глядя на выход, на полоску моря.

— Ничего у нас не выйдет, — сказала она вслух. Эхо подхватило, повторило: «выйдет… выйдет…»

— Или выйдет? — спросила она.

Эхо не ответило. Только волна лизнула камень, и где-то далеко крикнула чайка.

Она постояла ещё немного, потом вышла, отряхнула ноги и пошла домой.

На пороге сидела Фёкла и перебирала горох. Увидела хозяйку, кивнула на стол — там лежало письмо. В конверте, с сургучной печатью. Софья Дмитриевна взяла, разорвала. Прочитала.

Письмо было от Свечина:

«Софья Дмитриевна. Уезжаю в губернию на две недели. Земство посылает. Если что — обратитесь к фельдшеру Павлу Егорычу. Берегите себя. Н.С.»

Она перечитала два раза. Спрятала в карман.

— Уехал, — сказала Фёкле. — Доктор.

Та кивнула — равнодушно, но в глазах мелькнуло что-то похожее на облегчение.

— Ты рада? — спросила Софья.

Фёкла пожала плечами. Мол, мне всё равно.

— А мне не всё равно, — сказала Софья. — Мне почему-то грустно.

Она села на крыльцо, рядом с Фёклой, и тоже стала перебирать горох — машинально, не глядя. Пальцы сами находили плохие горошины, бросали в сторону.

— Фёкла, — сказала она через минуту. — А ты веришь, что человек может измениться?

Фёкла подумала. Потом взяла хорошую горошину, показала Софье, потом раздавила пальцами.

— То есть нет?

Фёкла кивнула. И добавила — показала на небо, на солнце, потом на землю.

«Бог не меняет. Люди — тем более».

Софья Дмитриевна вздохнула.

— А я всё равно буду надеяться. Потому что без надежды — зачем жить?

Фёкла посмотрела на неё долгим, взрослым взглядом. Потом встала, ушла в дом и вернулась с мятным чаем.

— Спасибо, — сказала Софья.

Они пили чай молча, глядя на горы. За горами было море. За морем — парусники, которых она так любила. А за парусниками — ничего. Только горизонт.

Но горизонт — это тоже надежда.

Глава одиннадцатая. Волки

В середине августа в селе случилось происшествие, о котором говорили неделю.

У Гришки Босого пропала лошадь. Не та, старая, на которой он возил дрова, а новая — караковая, купленная у цыган за бесценок. Гришка обошёл все дворы, обматерил всех соседей, даже к Фёкле пришёл — не мириться, а спрашивать, не видела ли.

— Твои-то глазеют по ночам, — сказал он, кивнув на дом Калмагоровой. — Может, видали?

Фёкла показала ему кукиш и захлопнула дверь.

Лошадь нашлась на третий день. В овраге, за горами, недалеко от залива. Растерзанная. Кто-то сказал — волки. Кто-то — медведь. А старый охотник Захар Матвеич, который жил в лесу сторожем, покачал головой и сказал:

— Не зверь. Человек. Ножом. Видел я такие раны на войне.

Гришка запил. Ходил по селу, грозился найти и «кишки выпустить». К вечеру его забрал урядник — для протокола. Но протокол не помог, потому что свидетелей не было, а Захар Матвеич, когда его вызвали, вдруг отказался от своих слов.

— Старый я, — сказал он. — Показалось.

Софья Дмитриевна узнала об этом от Евдокии Петровны, которая пришла «проведать» и заодно рассказать.

— Ужас что делается, — говорила соседка, прихлёбывая чай с вареньем. — Людей режут. Лошадей режут. А вы, Софья Дмитриевна, одни в доме. И Фёкла — немая. Даже крикнуть некому.

— У меня ружьё есть, — спокойно ответила Софья. — Павла Андреича. Заряжено.

— Ох, не дай бог, — Евдокия Петровна перекрестилась. — Не дай бог.

После её ухода Софья Дмитриевна достала ружьё из чулана — проверила, не отсырело ли. Ружьё было старое, тульское, с насечкой на прикладе. Павел Андреич брал его на уток, но последние три года оно висело без дела.

Фёкла, увидев, испуганно замахала руками.

— Не бойся, — сказала Софья. — Так, на всякий случай.

Она зарядила ружьё — научилась когда-то от мужа, он заставлял, «баба в доме должна уметь себя защитить». Поставила в угол спальни, за шторку.

В ту ночь она спала плохо. Всё чудились шаги, шорохи, чьё-то дыхание за окном. Но никто не пришёл.

А утром Фёкла нашла на пороге кровавый след. Не большой — как от порезанного пальца. Но свежий.

— Это не моё, — сказала Софья, осмотрев свои руки. — И не твоё.

Они проследили след до калитки. Там он терялся в траве.

Фёкла написала на доске: «Надо сказать уряднику».

— Скажем, — кивнула Софья. — Только что скажем? Кровь? Может, зверь поранился. Может, петух.

Фёкла покачала головой. Написала: «Волки не ходят к дверям».

— А люди ходят.

Они посмотрели друг на друга. Обе подумали об одном — но не сказали.

Матвей приехал только через неделю. Был мрачный, небритый, от него пахло дымом и потом.