Оксана Окуловская – Падение Солнца (страница 14)

Я не отрывал от нее взгляда, завороженно наблюдая, как она, с трогательной осторожностью, выполняет обряд. Закончив, она стряхнула с ладоней капли воды и быстрым движением спрятала руки в карманы куртки.

– Замерзла?

– Что? А, да… – она сжалась еще сильнее.

– Дай их сюда, – я протянул к ней руки.

Она смиренно вложила свои ладони в мои. Пока я медленными движениями согревал ее покрасневшие пальцы, Нина вертела головой, с любопытством разглядывая окрестности.

– Пойдем к алтарю, – сказал я, возвращая Нине ее руки.

Каменное строение с изогнутой крышей и яркими фресками внутри должно было освещаться двумя уличными фонарями, но сейчас они безмолвствовали. Массивные конструкции поросли мхом и больше не излучали свет. Я так давно здесь не был, что сразу это заметил. Что ж, “длинные пальцы” трудных времен дотянулись и до богов.

– Опусти монету в ящик для подношений, – она послушно склонилась, и монета проскользнула через узкое отверстие. – А теперь позвони в колокол, чтобы поприветствовать божество доблести и долга, Такэминакату.

Хрупкие пальцы Нины с трудом обхватили толстый плетеный канат. Она приложила усилие, и колокол над нами медленно пришел в движение, извергнув чистый, звенящий звук. Лишь тогда мы смогли продолжить ритуал.

– А теперь нужно дважды поклониться, дважды хлопнуть в ладоши, и можно переходить к молитве.

– А какую именно нужно читать? – спросила она.

– Нина, четких текстов нет. Просто мысленно обратись к божеству, расскажи ему о своем желании или попроси о чем-то важном.

Она выполнила все условия ритуала и, сложив ладони вместе, принялась о чем-то тихо шептать. Я старался расслышать, но так и не смог разобрать ни слова. Кажется, она молилась по-русски.

Мы стояли у самых перил, нависших над долиной реки Кумы. Ощущение было двойственным: страх и восторг одновременно. Стоять на краю обрыва и смотреть, как далеко внизу, поблескивая на изнеможенном солнце, течет река… завораживало.

– Такеши, ты часто сюда приходишь? – спросила Нина.

– Нет. Раньше – да. Вернее, мама меня часто приводила.

– А сейчас почему не ходишь? Из-за мамы?

– Нет, не из-за нее. Просто желание что-либо просить… оно меня покинуло. Отпала сама необходимость, – я замолчал, потому что и правда впервые задумался об этом.

– Но ты ведь верующий?

– Верующий? – переспросил я. – В богов?

Захлопав ресницами, она кивнула.

– Не знаю… Может, и верю во что-то… Иначе зачем бы я тебя сюда тащил? Наверное, где-то там, внутри, еще тлеет уголек надежды, – я осекся, словно не собирался этого говорить. – А ты веришь в богов? Хотя, подожди, не с этого нужно было начать. К какой религии ты себя относишь?

Она на мгновение задумалась, а затем выдала:

– Родители ходят в православный храм и верят в единого Бога. А вот что до меня… тут все как-то запутанно.

– Поясни, что ты имеешь в виду.

– Я думаю… нет, чувствую, что есть нечто большее, чем физический мир. Нечто, что говорит с тобой на своем языке – подчас непонятном, а порой и мучительном. Оно находится где-то бесконечно далеко и в то же время так близко, что от этого становится одновременно одиноко и радостно на душе. Верить, что это некое человекоподобное существо, довольно нелепо. А вот думать, что это – сам мир, живущий и вокруг, и внутри всего сущего… это куда логичнее. Наверное, поэтому для меня нет разницы, где молиться.

– Хм, вот оно как… И часто ты опираешься на логику?

– И как, по-твоему, мне стоит ответить?

– В твоих словах – одни противоречия. Я не могу сложить из них хоть сколько-нибудь ясную картину, – от неразберихи в голове я стал терять нить собственных мыслей. – Объясни, как можно ставить в один ряд логику и чувства?

– А что именно тебя смущает? Если бы человечество научилось совмещать логику и чувства, а не цеплялось за одну сторону медали, в мире, возможно, было бы куда больше любви и доброты. И меньше той грязи, на которую сейчас все предпочитают закрывать глаза. Возьмем, к примеру, наш класс. Почему Ичиро и Нацу присвоили себе право унижать других? Ими движет что-то одно, не так ли? Или слепое следование правилам, или чистая, неомраченная рассудком неприязнь. Но соедини они в себе эти, казалось бы, противоположные начала – внутренние переживания и здравый смысл, – разве решились бы они переступить через нравственность? Не думаю.

– Или могла произойти катастрофа. Ведь ты совмещаешь понятия, где в паре одно из них со знаком плюс. А что, если с минусом перевесит, что тогда получится?

Ее лицо застыло, брови сошлись на переносице, зрачки устремились вверх. Я понял: она приступила к анализу. Секундное напряжение сменилось осознанием, и тихим, упавшим голосом она произнесла:

– Вот здесь я учла только свой ход мыслей и не подумала, что у других может быть другая отправная точка.

– Выходит, кое-кто все-таки прилип к одной стороне медали? – не удержался я от легкой ухмылки.

– И что, теперь будешь надо мной издеваться?

В ответ я лишь покачал головой.

– Кстати, Ичиро больше не беспокоил тебя?

– Нет… Как думаешь, он испугался твоего вмешательства в нашу с ним перепалку?

– Вряд ли. Скорее, выжидает. Ищет, за что можно зацепиться. С парнем можно было бы разобраться в драке, но ты… ты же не парень. С тобой все тоньше.

– Правда? – ее голос прозвучал тихо и взволнованно. – Твои слова меня пугают.

– Чего ты боишься? Теперь я рядом, тебе не о чем переживать.

Облокотившись обеими руками о перила, она отвернулась, но перед этим ее взгляд, пронзительный и теплый, задержался на мне. Сквозь прядь белых волос, упавшую на ее лицо, я увидел, как на раскрасневшейся коже заиграли ямочки. Тут же возник вопрос: кому она улыбается? Почему не мне?

– Пойдем, – предложил я, протягивая ей руку.

Мы уже спустились к площади с алыми воротами, как вдруг Нина, сжав мою ладонь, резко остановилась на каменных ступенях. Мне пришлось рывком последовать за ней, едва удержав равновесие. Ее взгляд был прикован к ториям – то ли к нижней перекладине (нуки), то ли к верхней (касаги). Через мгновение она повернулась ко мне:

– Такеши, а скажи, для чего эти веревки? Они такие массивные.

– Не думал, что именно они тебя заинтересуют.

– Ты скажешь, что это?

– Это часть одной легенды о… – начал я.

– Какой? – не удержалась она.

– Если ты перестанешь меня перебивать, то я ее расскажу, – тихо сказал я, подойдя к ней ближе.

– Прости, – она тут же прижала пальцы к губам. – Буду молчать.

Я не смог сдержать улыбки, глядя на ее любопытный взгляд. Взяв себя в руки, я все же решил удовлетворить ее интерес.

– Эта легенда связана с богиней солнца Аматэрасу и ее братом Сусаноо, богом бури и ветра. Однажды Сусаноо в порыве гнева устроил на Небесном поле разгром, перевернув рисовые поля и осквернив священные покои сестры. Испуганная и оскорбленная Аматэрасу скрылась в небесной пещере, и мир погрузился во тьму. Чтобы выманить ее, боги устроили у входа шумное празднество, а перед пещерой установили большое зеркало. Когда любопытная Аматэрасу приоткрыла вход и увидела в нем свое отражение, приняв его за другую богиню, бог силы Амэ-но-Тадзикарао вытащил ее из укрытия. А саму пещеру тут же огородили священной веревкой – симэнавой, – чтобы богиня света больше никогда не могла скрыться от мира, – закончил я.

– Вот это да! Значит, эти веревки служат оградой для богини Солнца?

– Именно так, – кивнул я, глядя на симэнава, свисающие с тории. – Та самая священная ограда, что не пускает тьму обратно в мир, – я сделал паузу, давая ей осмыслить мои слова. – Считается, что проход под ториями символизирует вход на территорию, где восторжествовал свет. Симэнава же служит напоминанием об обещании: рассвет обязательно наступит.

Она еще раз окинула взглядом верхушку тории и с воодушевленным лицом начала спускаться по лестнице вместе со мной. Все время, пока мы шли, я не отпускал ее руку. Она была такой теплой и хрупкой, что казалось, будто сама Аматэрасу вложила в мою ладонь частицу своего солнечного света. Мне так не хотелось отпускать Нину, ведь впереди нас ждала неделя учебы, где я мог бы лишь украдкой смотреть на нее, не имея ни единого шанса прикоснуться.

Глава 12. Разлад.

Сегодня утро было по-особенному туманным. Даже свет фонарей не мог рассеять плотную, насыщенную влагой пелену. Такая погода напоминала мне сон – тот, в котором видишь лишь часть воображаемого мира, а рука, протянутая, чтобы коснуться неведомого, проваливается сквозь серую, бездонную дымку. Не успела я отойти от папиной машины и дойти до школьных дверей, как с ужасом осознала: от влажного утреннего воздуха мои волосы неплохо так распушились, и я стала похожа на пухлощекий одуванчик. Хорошо, что расческа всегда лежит в рюкзаке. Быстро собрав непокорные пряди в тугой пучок, я с облегчением направилась в класс.

Прошло совсем немного времени, прежде чем в дверях появился Такеши и занял место за соседней партой. Несмотря на то, что мы сидим так близко, это не приносит мне никакого облегчения. Это приятное соседство без права на прикосновение лишь обостряет чувства, навеянные разлукой. Иногда я замечаю, как он украдкой поглядывает на меня, при этом пряча улыбку. От этого на душе становится тепло, а в груди будто подбрасывают несколько лучин в и без того пылающий костер.

Уже три недели я придумываю отговорки для родителей и Мики, чтобы провести больше времени с Тако. И за этот короткий срок я с изумлением поняла нечто важное: он стал для меня «тихим местом». Рядом с ним я чувствую себя настолько уверенно, что могу без страха признаваться даже в собственных слабостях. Меня бесконечно восхищает то, как он формулирует и выражает свои мысли. Я никогда не задумывалась, что кто-то может размышлять о таких, казалось бы, простых вещах: почему одни люди – «жаворонки», а другие – «совы»? Или почему стыдливую мимозу называют именно стыдливой, а не, скажем, скромной или, на худой конец, цветком-гаптофобом?