Оксана Долгополова – Стоя на краю (страница 8)

Шутники в белых халатах так и говорили: «Ну, вот, теперь вы как новенький». С их стороны это было не очень тактично, да и, наверное, не совсем смешно, но отчасти они были правы.

Я чувствовал, что стал другим человеком.

И Глеб это отчётливо видел. Он слишком хорошо меня знал, понимал без слов. Лишь благодаря тому, что он первый заметил во мне изменения, я ещё дышал и поддерживал огонёк жизни, хотя в голове, то и дело, бродили всякие глупости… Он помогал, как мог. Каждый день навещал в больнице, ходил туда, как на работу. Без выходных и праздников. А если не мог прийти, то звонил, и мы часами болтали, как мальчишки, ни о чём и обо всём сразу. Мы говорили о старом сарае в детском доме, о «чае с печеньками», которые казались нам чем-то недосягаемым, о первой камере и взлёте карьеры, планировали мою дальнейшую жизнь и возвращение к работе, обсуждали лечение. Мы говорили так много, что на миг я забывал, где нахожусь. Смех Глеба, грубый и искренний, был лучшим лекарством против больничной стерильности и запаха смерти. В эти моменты я чувствовал не боль в рёбрах, а тепло дружбы, согревающее изнутри. Глеб это знал и поэтому старался не оставлять меня наедине с самим собой надолго. Его поддержка была бесценна.

Так, постепенно, я начал приходить в себя. На это ушло немало времени, но принятие судьбы помогло мне отпустить боль. В какой-то степени, я даже смирился с тем, что Яны больше нет. Конечно, сердце ещё отказывалось в это верить, но мозг… он уже не мог отрицать очевидное.

Реабилитация была сложной.

И душевное, и физическое состояние требовало большой работы.

Я провёл в больнице долгие четыре месяца, а если быть точнее, то четыре месяца, три дня и пятнадцать часов. Я пережил четыре операции, научился заново ходить и вместе с этим заново жить.

Первый самостоятельный шаг по палате, держась за стойку, был похож на шаг младенца – неуверенный, дрожащий. Но это был шаг не только ногами. Это был шаг вперёд из болота вины и отчаяния. Каждый сантиметр, отвоёванный у боли, был победой не только над сломанными костями, но и над сломанной душой.

С трудом, но я это выдержал, пережил и потому был полностью уверен – самое страшное уже позади.

***

Каким же наивным я был…

Стоило мне приехать домой, и хрупкая иллюзия исцеления лопнула, словно мыльный пузырь. Когда я вернулся в стены нашей квартиры, каждая вещь, каждая мелочь, принадлежавшая Яне, абсолютно всё стало напоминать о ней. От духов на полке до обоев на стене, которые она выбирала лично. И меня накрыло… Я бы сказал, капитально накрыло.

Так я стал жить в своём личном апокалипсисе, который каждый день начинался заново. Снова и снова. Скрывать эту боль и притворяться нормальным я больше не мог, да и не хотел.

Глеб видел, как мне плохо и постоянно предлагал помощь, старался отвлечь, настроить позитивно, но меня это лишь раздражало.

– Я не нуждаюсь в няньке! Уходи! Дай мне самому разобраться в своей жизни! – вопил я, захлопывая дверь прямо перед носом Глеба.

За дверью на секунду воцарилась тишина, а потом я услышал глухой стук кулаком о косяк – один, другой. Не злости, а отчаяния. Потом шаги, медленно удаляющиеся по лестнице… Шаги, которые приближали моё одиночество…

В итоге так и вышло.

Я погрузился в себя, отстранился от мира и впал в тяжелейшую депрессию. Я не хотел никого видеть, не хотел ни с кем говорить.

А Глеб тем временем всё продолжал искать встречи, продолжал пробиваться сквозь стены, которые я возвёл вокруг себя.

Тщетно…

Прошлого меня больше не существовало. Я тонул в болоте собственной боли и не хотел тащить туда ещё и Глеба.

Я кинул ему сообщение: «Исчезну на какое-то время. Не пытайся меня найти» и выключил телефон, не желая видеть ответа.

Я оборвал последнюю нить, которая держала меня на плаву и окончательно погрузился на дно.

И мои самотерзания… да… они не обошлись без бутылки…

Как я подсел?

Всё началось банально, по классике.

Бутылка коньяка стояла на полке ещё с прошлого года. Кажется, он остался с вечеринки в честь новоселья. Однако, ни Яна, ни я почти не пили, разве что немного, по особым случаям, как все нормальные люди. Поэтому, коньяк просто пылился в шкафу и ждал своего часа.

И дождался…

Первую рюмку я смаковал, но чем больше я растягивал удовольствие, тем больше мне казалось, что я пью лечебный эликсир. Стало хорошо. И впервые с момента аварии я по-настоящему расслабился и забылся.

Однако, лёгкого «забытья» мне было мало. Вторую и все последующие рюмки я начал опрокидывать куда смелее. Я жаждал стереть своё сознание, свою память и всю боль, что не давала дышать мне полной грудью.

Так выпивка на завтрак, обед и ужин очень быстро стала нормой. Поначалу моя потребность измерялась в рюмках, но чем больше я пил, тем сильнее рос мой аппетит.

В промежутках между одним «забытьём» и другим я украдкой навещал могилу Яны (не хотел, чтобы меня видели в таком состоянии и не хотел случайно встретить её родителей, которым я так и не смог посмотреть в глаза после аварии). По пути домой я закупался алкоголем в ближайших магазинах и опять пускался во все тяжкие. И так изо дня в день. Из недели в неделю. Одно и тоже расписание, как в паршивом дне сурка: дом, кладбище, магазин и снова дом.

Для регулярного пополнения запасов и вообще для жизни, мне пришлось «разбить копилку», использовать деньги, которые я откладывали на новую машину.

На моём счету была хорошая сумма. Я копил на презентабельное авто. Однако, после аварии я уже не мог думать о покупке автомобиля. К тому же, на тот момент у меня не было дохода. Запои и работа не сочетались, и я отдал предпочтение тому, что приносило мне хотя бы мимолётное счастье.

Это получилось, само собой. Я просто не вышел обратно, когда закончился больничный. Вот так: без заявления, без расчёта, без объяснений и прочей ерунды. Просто исчез с радаров. Ушёл, так сказать по-английски. Молча. Наплевав на карьеру, на успех и на популярность. Отчасти, я считал, что именно моя работа стала причиной смерти Яны. Если бы не постоянные ссоры, мы бы не оказались в том тоннеле… А ссорились мы исключительно из-за работы.

Я был зол на себя.

В порыве эмоций, я даже удалил наш блог, с которого мы начинали свой путь, отказался от всего, что хоть как-то было связано с моей карьерой: папки с фото, наши дурацкие скриншоты первых стримов, планы на будущие проекты – всё исчезло в цифровом небытии одним бездумным кликом. Лишь единственный файл – её смех во время неудачного кадра – я машинально скопировал на флешку, прежде чем стереть содержимое компьютера.

Одновременно с этим, я свёл своё общение до критического минимума. Почти до нуля… Оттолкнул от себя всех и каждого, в том числе и Глеба – единственного близкого человека, который у меня остался. Тогда я думал, что так будет лучше. Или вообще не думал… Сложно вспомнить, чем я тогда руководствовался. Мысли и чувства остальных меня абсолютно не интересовали. Я упивался жалостью к себе.

***

Шесть кошмарных месяцев скорби, злобы и самоедства. Они разверзли в моей душе огромную бездну, глубине которой могла позавидовать даже Марианская впадина. Внутри меня ничего не осталось. Абсолютно ничего.

Лишь пустота. Тёмная, холодная и пугающая.

Я не знаю, как это объяснить, но я её чувствовал, ощущал у себя под кожей. Ежедневно, ежечасно, ежеминутно. Будто что-то реальное, что-то, что можно пощупать или увидеть, если хорошенько приглядеться. Она разрасталась по стенкам души, как особый вид плесени, избавиться от которой было крайне сложно.

Иногда мне казалось, что я слышал её. Да, именно «слышал». Тихий, едва уловимый шёпот в тишине ночи, когда вокруг не оставалось ничего, кроме тьмы и собственных мыслей. Она говорила со мной. Шептала, что это я… я убил Яну. Что я виноват не меньше того сумасшедшего водителя. Что я мог спасти её, но ничего не сделал, потому что побоялся остаться один перед лицом смерти.

Пустота упорно повторяла эти обвинения. По кругу. Вновь и вновь. А я, в свою очередь, старался заглушить её голос: напивался до отключки, глотал снотворное или бродил по ночному городу, надеясь хоть немного отвлечься. Да, на какое-то время это действительно помогало, но голос снова возвращался.

– От себя не убежать и не скрыться. Ты – убийца, и не заслуживаешь даже этой жалкой жизни, – продолжала издеваться пустота.

– Нет! Не говори так! Заткнись! Умолкни, исчезни! Прочь из моей головы! – вопил я в истерике, однако голос не слушал мои мольбы и вообще был безжалостен.

Я надеялся, что в один прекрасный день мне станет легче. Искренне надеялся, что однажды пустота отступит и шёпот прекратиться. Но нет, легче не становилось. Байка о том, что время лечит со мной не работала. Становилось только хуже.

Я почти не спал.

Тень в углах комнаты шевелилась, когда я пытался закрыть глаза. Казалось, сама тьма в комнате сгущается, обретая форму, а шёпот из угла нарастал, превращаясь в отчётливый, знакомый до мурашек голос: «Ты должен искупить свою вину кровью. Ты знаешь, что нужно сделать. Не тяни время. Будь честен с самим собой. Сделай это».

Не знаю, чем был на самом деле этот шёпот: галлюцинацией или голосом совести, которая продолжала терзать меня, но было жутко. По-настоящему страшно. Так, что от ужаса сводило горло.