Оксана Долгополова – Стоя на краю (страница 7)

И меня бросило в холодный пот. В замкнутом пространстве тоннеля свернуть было некуда.

– Мы сейчас врежемся! – надрывно завопила Яна.

Я стал судорожно соображать, что делать, но ничего стоящего на ум не приходило…

Счёт шёл на секунды…

Я дал по тормозам, резко крутанул руль в попытке увернуться. Колодки громко завизжали, пронзая слух, однако колёса продолжали нести нас по мокрому асфальту.

Машина не слушалась. Её кидало из стороны в сторону. И я понял, что всё… Это конец.

– Костя! Спаси нас! – умоляла Яна, сжавшись в ужасе.

Но от прямого удара было не уйти.

И я просто замер в ожидании чего-то страшного. Застыл, как грёбаный истукан, пока Яна кричала во всё горло…

Удар.

Мир перевернулся в калейдоскопе искр, осколков стекла и невесомости. На миг я увидел лицо Яны, искажённое чистым животным ужасом, её руку, инстинктивно вцепившуюся в панель…

Скрежет металла. Истошные вопли. Острая боль. А дальше…

Дальше темнота…

***

Очнулся я уже в больнице. Весь переломанный, но, как ни странно, живой. Глаза на опухшем лице едва открывались, но я сразу заметил, что у кровати сидит Глеб. Сквозь узкую щель век мир казался размытым и враждебным. Первое, что я различил – не белые стены, а его сгорбленную спину, неестественную скованность плеч, которая без слов объясняла всю глубину его печали.

Внезапно, выражение лица изменилось, когда он понял, что я пришёл в себя. Глеб выпрямился, закусил нижнюю губу и неестественно затрясся. Он едва сдерживал слёзы и выглядел мрачнее тучи, готовый вот-вот разрыдаться, как маленький мальчик. А это было совсем, совсем ему не свойственно. Так что я сразу понял, что к чему.

Без слов. Просто по выражению его лица я догадался, что траурный вид не в мою честь.

«Яна не выжила», – подумал я, но почему-то продолжал надеяться, что мои догадки не верны.

А Глеб всё смотрел и молчал, как рыба.

И я не знаю, чего я хотел тогда больше: чтобы он сделал усилие над собой и начал говорить или чтобы он не озвучивал правду вслух. Никогда. (Будто от этого могло что-то поменяться…)

В палате висела тишина. Тяжёлая и удушающая. Глеб сделал несколько попыток, что-то сказать, но ничего не вышло. Он будто давился словами и едва дышал от волнения.

К счастью для Глеба, говорить так и не пришлось.

Пока мы играли в мрачные гляделки, в палату вошёл дежурный врач, и не теряя ценное, рабочее время, без какой-либо подготовки, сразу же вывалил на меня все известия.

– Что ж, я рад что вы пришли в себя, – сухо и без эмоционально начал он. – Но вы должны знать, что вам очень сильно досталось. Берегите себя и старайтесь, как можно меньше двигаться. У вас сотрясение, перелом нескольких рёбер, перелом правой ноги, а по телу многочисленные раны и гематомы. Мы стабилизировали ваше состояние, но это только начало. Вам предстоит пройти несколько операций по восстановлению и курс реабилитации, так что мужайтесь. Будет не просто.

– Плевать на меня, – едва шевеля губами прошипел я, – скажите, что с моей женой.

Доктор опешил, бросил растерянный взгляд на Глеба, потом подошёл ближе и продолжил говорить.

– Мне жаль, но ваша жена… она скончалась от полученных ран на месте аварии. Соболезную, – произнёс доктор более низким тоном.

Я оцепенел, застыл. Сказать, что я был в шоке, не сказать ничего.

Каждое слово врача впилось в мозг раскалённым гвоздём. «Скончалась… на месте…» – эти обрывки фраз вызвали внезапный спазм в горле. Меня вырвало прямо на больничную простыню, но я даже не почувствовал позора, лишь бесконечную пустоту вслед за судорогой.

«Умерла? Нет! Не может быть!»

Новость о гибели Яны пронзила, словно молния. В одно мгновенье, моя жизнь разделилась на до и после.

На какое-то время я потерял связь с реальностью и даже не заметил, как ушёл доктор. Дыхание спирало. В голове гудело. Помню лишь испуганное лицо Глеба и нашатырь, который мне настойчиво совала под нос медсестра. Однако моё физическое состояние мне было безразлично.

Я себя не контролировал. Тело тряслось. Я чувствовал, что задыхаюсь от нарастающих эмоций и частые, жадные вдохи мне не помогали прийти в себя. Воздух словно исчез. Голова шла кругом. А комната перед глазами кружилась и мелькала. Лица, голоса – всё сливалось в единый белый шум, и я ничего не мог с этим поделать.

Я молчал, изо всех сил стараясь побороть нарастающую бурю, однако эмоции оказались сильнее.

Внезапно меня прорвало…

Началась дикая истерика. Я взвыл. Слёзы залили лицо. Я вопил во всё горло, до хрипоты, стонал от боли и снова вопил.

Моё сознание разрывало на куски. И хотя физически я остался жив, в душе я чувствовал себя мёртвым, пустой оболочкой без содержимого.

Я оказался разбит, раздавлен, безвозвратно уничтожен и осознание происходящего лишь сильнее разрушало мой внутренний мир.

Я продолжал вопить. Просьбы Глебы успокоиться на меня не действовали. Крики вырывались сами собой.

Истерику приглушила лишь ударная доза успокоительного. Я снова отключился, а когда открыл глаза, увидел, что Глеб по-прежнему рядом. Испуганный и неестественно бледный.

Он то мне и рассказал, что из всех участников аварии выжил лишь я. Виновником был признан водитель такси, выехавший на встречку, естественно посмертно. Эта новость совсем не облегчила моё состояние. Головой я понимал, что так оно и есть – он виновен, ведь авария случилась именно из-за него. Однако, сердце твердило иное.

Я корил себя.

Я чувствовал, что тоже виновен в этой аварии, ведь это я позвал Яну на встречу, а потом вызвался отвезти её домой. Если бы не я, она бы не оказалась в том тоннеле в ту самую минуту. Я был виновен, не меньше другого водителя. Ведь я бездействовал, а должен был подставить под удар водительскую сторону и спасти Яну. Должен был хотя бы попытаться что-то сделать, но я застыл… испугался, сглупил, повёл себя, как трус. Я не дал ей уйти, лишил шанса зажить счастливо, без меня… Я её подвёл. Снова…

Эта мысли не давали покоя.

Я вновь и вновь прокручивал аварию в голове, вспоминая последние секунды перед столкновением.

Руки, бесполезно лежащие на одеяле, предательски немели. Я ненавидел их. Эти руки не повернули руль, не подставили свой бок. Они предали Яну так же, как и я. Я сжимал кулаки, впиваясь ногтями в ладони, пока боль не прошибал пот, пытаясь заглушить более страшную боль внутри.

Живые образы всплывали, как отрывки кино, поставленные на повтор. Они сводили с ума. Я не мог есть, не мог нормально спать. Стоило мне закрыть глаза и моё сознание погружалось в кошмары. Я снова оказывался за рулём машины, которая вот-вот попадёт в аварию. Это было невыносимо. Настолько паршиво, что физическая боль стала бледной тенью на фоне душевных ран. Зная, что Яна мертва, я просто не мог думать о себе.

Я думал только о ней и очень хотел её увидеть. Я даже в серьёз собирался на похороны, не смотря на увечья и здравый смысл. Условия транспортировки меня не волновали. Сидя, лёжа, на каталке, в тележке, не важно. Мне было всё равно, лишь бы вырваться и увидеть мою девочку в последний раз.

Когда первая волна шока прошла, я наконец-то вышел из прострации и стал умолять доктора отпустить меня на похороны. Однако уговоры не работали. Брать на себя такую ответственность он не хотел. Глеб, тоже не поддавался на уговоры, объясняя свой отказ неоправданным риском. Это стало провалом. Без посторонней помощи я едва мог шевелиться. Чёрт! Да, я даже до туалета сам дойти не мог, а уж до кладбища тем более.

Покинуть больничные стены не удалось. Яну похоронили без меня.

В день похорон я часами глазел на серое небо, представляя, как где-то там, под этим же небом, опускают гроб в землю. Каждая птица, пролетевшая мимо, казалась вестником, несущим частицу её души, недоступную мне. А решётка на окне стала символом моей новой тюрьмы – тюрьмы вины и несовершённого долга.

Я стал горевать ещё сильнее…

Потеряв жену навсегда, я по-настоящему понял, как сильно её любил. Понял, что в жизни действительно важна лишь семья. А всё остальное… всё остальное – это обычная мишура, слепящая глаза. Фон, на котором не стоит зацикливать внимание.

«Жаль, что я понял это так поздно… А ведь у нас могли родиться дети, потом внуки… Мы могли бы жить счастливо в полноценной семье. Но нет, этого не случилось и теперь уже никогда не случится» – думал я.

А тем временем, все вокруг твердили, что мне ещё повезло и я должен радоваться.

«Я и радоваться?!» – мысленно злился я.

Нет, мне было не до радости.

Боль и чувство вины никуда не уходили, не ослабляли хватку. С таким тяжёлым грузом совсем не хотелось жить.

Звуки больницы – шаги, голоса, скрип тележек – всё доносились будто сквозь толщу воды. Я смотрел на потолок, на трещину в штукатурке, и видел в её изгибах лишь одну фразу, выжженную в сознании: «Она мертва, а ты жив. Зачем?»

Я дышал, моё существование продолжалось, но смысла в такой жизни я больше не видел.

***

Больничные будни оказались насыщенными.

Меня усиленно пичкали лекарством, заново кроили на хирургическом столе и снова пичкали лекарством.

Переломанные кости правой ноги собирали в несколько этапов. Из-за смещения пришлось поставить титановые пластины, а для переломанных рёбер – установить специальную систему фиксации для более быстрого восстановления. Меня в буквальном смысле собирали заново.

В итоге получился человек-киборг – новый я.