Оксана Долгополова – Стоя на краю (страница 3)

Я почувствовал запах дыма, но испугаться не успел. Помню лишь, что повернул голову и посмотрел на Глеба. Он уже не двигался, глаза были закрыты. Сквозь нарастающий гул в ушах и шипение пламени я различил лишь его сведённые от боли брови и каплю крови, медленно сползающую по виску рядом со шрамом. Это лицо, ставшее для меня символом силы, выглядело абсолютно беззащитным…

Я попытался подползти к нему, чтобы закрыть собой, сделал несколько рывков вперёд, однако руки не слушались. В какой-то момент сознание просто отключилось. Что произошло дальше, помню смутно.

Хохот. Скрип двери. Едкая гарь, которая лезла и в нос, и в глаза. Потом свет. Чьи-то шумные разговоры и свежий воздух.

Нас спасли воспитатели… Как оказалось после, вовремя они подоспели неспроста – Сашка, тот самый мальчик с ожогом на лице рассказал воспитателям о сарае и именно благодаря ему мы остались живы.

Я и Глеб попали в больницу. Лишь там, я узнал подробности нашего спасения. Оказалось, что Сашка побежал не к дежурному воспитателю, а прямиком в кабинет к самому директору – Петру Семёнычу. Он ворвался без стука, крича так, что слышно было по всему коридору: «Они убьют их! В старом сарае! Горят!» Именно этот отчаянный вопль, заставил взрослых очнуться и сорваться с места.

Но минутное прозрение не спасло от проверок и наказаний.

Резонансный случай навёл много шума. Руководство частично сменили, некоторые воспитатели уволились и ходили слухи, что кого-то даже посадили.

Маяк, Гризли и остальные парни, участвовавшие в избиении, куда-то исчезли. Одни говорили, что их распределили по разным детским домам, другие – что их тоже посадили, в колонию для несовершеннолетних, ведь по возрасту они подходили для наказания. Но точно никто не знал.

«Главные» после такого разгрома поутихли, прекратили свои издевательства и залегли на дно, потому что исчезнуть вслед за Маяком и прочими никто не хотел.

В детском доме стало безопаснее. Многие изгои расправили плечи, в том числе и Сашка. Некогда запуганный мальчик, ставший нашим спасителем, поверил в себя, начал улыбаться, а вскоре и вовсе обрёл истинное счастье – новую семью.

Мы с Глебом были рады за него. И пусть нам не повезло, так же, как и Сашке, мы тоже остались счастливы. Шайка от нас отстала и после больницы, мы наконец-то зажили спокойно. Я перестал дёргаться от каждого звука, а Глеб… думаю он стал ещё увереннее, сильнее.

Хотя понятие «силы» было относительным… Иногда по ночам Глеб вскакивал от кошмаров, молча садился на кровать, сжимая кулаки так, что костяшки белели. А я, проснувшись от его резкого движения, лежал без сна, вспоминая запах гари и хохот. Но днём мы держались. Мы ходили по коридорам с высоко поднятой головой, и теперь не мы, а бывшие «главные» шарахались в сторону, избегая встречных взглядов.

– Теперь они знают, что нас не сломить, – с гордостью заявлял Глеб.

Для нас это была важная победа. А лично для меня, она стала двойной. Потому что в этой борьбе я не просто преодолел свой страх, но и вышел из схватки победителем, обновлённым человеком.

Да, было сложно. Да, мы долго сражались и чуть не погибли в последней схватке, и всё же, оно того стоило. Победа над «главными» стала ярким событием детства, которое глубоко отпечаталось в моей памяти. Оно не просто изменило взгляд на мир, но и стало символом свободы. Символом того, что даже в самой сложной ситуации, ни за что нельзя сдаваться. Никогда…

***

Да, моё детство было незавидным. Я много чего пережил, и всё же в будущее я смотрел с оптимизмом. Во многом, благодаря Глебу. Он стал для меня путеводной звездой. И честно говоря, понятия не имею, чтобы я без него делал. Наверное, пропал бы…

Помню, как в первую ночь после моего выпуска, мы сидели с ним на скамейке у вокзала и делили последнюю пачку доширака. Глеб протянул мне свою половину.

– Ешь, – сказал он. – Завтра найдём работу и купим себе нормальной еды, – его голос дрожал, но он упорно сжимал старый рюкзак с нашими вещами, будто в нём был весь наш будущий мир.

За его спиной грохотали поезда, увозящие людей в неизвестные нам жизни. Городской вокзал, огромный и равнодушный, казался порталом в чужую, враждебную вселенную, где у нас не было ни клочка своего места. Его уверенность была нашим единственным щитом…

Да, после выпуска мы снова объединили свои силы, но даже с учётом этого, в свободном плавании жить оказалось тяжело. Взрослая реальность никого не ждала и никого не встречала с распростёртыми объятьями. Начинать с нуля было куда сложнее, чем думалось.

Первым домом Глеба, а затем и моим, стала комната в полуразрушенном здании, где мы спали на старых матрасах, укрывшись тонкими, дешёвыми одеялами, потому что на нормальное постельное бельё денег не было. Окна там стояли с деревянными рамами. Они были потрескавшиеся и совсем худые, отчего постоянно чувствовался сквозняк. Со стен свисали куски бумажных обоев и чернели островки плесени. Дышать там полной грудью было просто невозможно из-за едкого запаха старого здания и сырости, которая пропитала его насквозь. Но эта ужасная комната была единственным местом, что мы могли себе позволить на тот момент. Помню, что мебели в ней, как таковой, не было: две кровати по углам, стол, два стула, да перекошенный шкаф, внутри которого валялся электрический обогреватель. Старый и давно не рабочий. Какое-то время Глеб не обращал на него внимание, но потом, когда в комнату переехал я, он, почему-то, решил заняться его починкой. Решил, что с обогревателем нам будет комфортнее и теплее. Так утром он подрабатывал на стройке, а вечером занимался ремонтом, тратя на это всё своё свободное время. Однако результатов не было – обогреватель никак не поддавался. Четыре долгих вечера он копался с этой рухлядью и только на пятый вечер чудо, всё-таки, свершилось. Мы включили обогреватель в розетку и поток тёплого воздуха полился на нас так приятно, что мы стали радостно смеяться. Теперь, благодаря ловкости и настойчивости Глеба мы могли согревать комнату в холодные вечера.

– Дела наладятся, – хихикал он, сияя пусть от маленькой, но всё-таки победы.

В тот вечер мы уснули без дрожи в коленях, мысленно благодаря небеса за ещё один прожитый день.

Так мы жили и все последующие дни. Держались на плаву и усердно барахтались, чтобы не потонуть. Чтобы не стать очередными выпускниками, которых сломала взрослая жизнь. А примеры были. И не мало. Кто-то начинал пить, кто-то принимать запрещёнку, многие попадали в банды или становились бомжами и в итоге умирали молодыми где-нибудь под забором. Или накладывали на себя руки… как Витька, с которым мы делили комнату в детском доме. Через девять месяцев после выпуска, он повесился. Его нашли в заброшенном гараже. Не сразу. А где-то через неделю, когда «ароматы» уже разошлись по округе.

Когда Глеб рассказал мне об этом, его глаза были пустые, а голос – плоским, как стена. Помню, что эта новость его очень впечатлила.

– Мы не станем такими, – шипел он, а я кивал ему в ответ, хотя в глубине души понимал – такой исход вполне возможен.

К счастью, нас миновала участь «большинства». Было не просто, но мы не сдавались. Глеб подрабатывал на стройке, иногда грузчиком, а я устроился мойщиком окон. И по вечерам, когда руки гудели от усталости, Глеб любил повторять одну и ту же фразу.

– Когда-нибудь мы будем работать в тепле, с чаем и печеньками, – твердил он слова, будто какую-то мантру, и я безоговорочно ему верил, откинув все сомнения прочь.

В целом, именно дружба помогла нам огибать препятствия и идти дальше. Мы были не одиноки и это стало той самой опорой в жизни, которая держала нас на плаву, как спасательный круг.

Помню, что первая зима была особенно трудной. Я тогда сильно заболел и не мог работать. Температура жгла под сорок, а денег на лекарства не было, ни копейки. Глеб сильно переживал по этому поводу. Сначала он пытался сбить жар подручными средствами, а когда понял, что обтирания водой малоэффективны – пропал на пол дня.

Вернулся он уже с антибиотиками. И с синяком под глазом… Сустав на его правой руке неестественно распух и посинел, а губа была рассечена. Он двигался скованно, стараясь не дышать слишком глубоко. Но в глазах горела не боль, а торжество: «Добыл!»

Лишь позже я узнал, что он дрался в подворотне за кроссовки, которые хотел продать, чтобы выручить деньги на лекарство. Шпана пыталась его кинуть, но Глеб не дал им спуска и забрал обещанное силой, потому что не мог вернуться с пустыми руками.

Его самоотверженность буквально спасла мне жизнь. Но, я ещё долго чувствовал себя виноватым за этот инцидент.

– Забудь, – отвечал Глеб на мои попытки извиниться. – Уверен, ты бы сделал для меня тоже самое.

Но я не хотел забывать, я хотел помнить всё, чтобы однажды, сполна расплатиться за доброту и заботу.

И по весне такой случай представился. Когда Глеба уволили с работы за «слишком гордый взгляд», несколько месяцев я тянул наши расходы один. Взял эту ответственность на себя, как взрослый человек. Потому что Глебу требовалась передышка. От всего, что на него свалилось. Я сразу это понял. Внешне он, конечно, не показывал свою усталость, никогда ни на что не жаловался, но я-то знал точно – жить в постоянном напряжении невозможно. Иногда даже очень сильным людям нужно побыть слабыми, перезарядиться. И я обеспечил ему этот перерыв.