Оксана Булгакова – Фабрика жестов (страница 16)
Впрочем, через несколько лет заимствование мужских манер женщинами станет общим местом при описании суфражисток и революционерок – и в бульварной литературе, и в элитарной, и в натуралистической, и в символистской. Мужские телесные техники осваивает Варвара Евграфовна из «Петербурга» Андрея Белого («положив ногу на ногу, протерла пенсне», 99). Аристократ Нелидов в «Ключах счастья» Анастасии Вербицкой описывает телесный язык суфражистки, заимствующей мужские или просто профессиональные техники, как отвратительный: «Девушка, привыкшая бок о бок со студентами вращаться в аудитории, на сходках, в анатомическом театре, уже утратила в моих глазах все обаяние женственности. ‹…› Я не понимаю людей, которые увлекаются акушерками, массажистками, дантистками. Поцеловать руку, которая дергает зубы…» (1: 191). Учительница Анна Васильевна в том же романе описана как «некрасивая низенькая девушка, смуглая и суровая, похожая на мужчину. У нее стриженые волосы и монгольский тип. Она курит, пьет пиво. И когда рассердится, то ругается, как извозчик» (1: 149).
Новая «безманерная манерность» декадента отличается от физиологичной бесцеремонности деревенских жителей, для которых допустимы любые интимные техники тела в публичном пространстве. Сорин «не торопясь, вынул гребенку, чешет бороду, сидя спиной к публике, чешет голову»[166], «поправляет и перевязывает галстук» (129), «вдруг сладко зевает», «зевает по-настоящему» (145), «со шляпой на затылке в ожидании сидит, попивает винцо и ковыряет в зубах спичкой» (217).
Сорин «храпит» и у Чехова (176), но Станиславский добавляет: «вытирает распустившиеся слюни» (177). Чехов замечает: Маша «идет лениво, вялою походкой. Ногу отсидела» (180), Станиславский расписывает: «Маша при первых шагах захромала; поджимает ногу и бесцеремонно трет ее, потом допрыгивает до стола на одной ноге, хромая, уходит домой» (181). Маша «когда ест, чмокает» (171), «пьет и чавкает» (173). Когда Тригорин завтракает, «Маша с ногами на стуле и локтями на столе сидит около Тригорина, задумчиво чертит вилкой по скатерти. Бросает вилку, облокотясь локтями на стол, наклоняется к Тригорину». «Маша сняла в передней с вешалки какую-то старомодную кофту и, надевая ее в рукава, высунулась из‐за двери и кричит насчет книги»; «говорит, напяливая на ноги резиновые калоши и застегивая кофту» (211). В четвертом действии Маша меняет жестикуляцию – «задумчиво смотрит в окно» (247). Она все еще нюхает табак, но «протанцовала вальс до окна, незаметно для матери вынула платок и утерла две-три скатившиеся слезы» (253).
В деревенской обстановке и Тригорин обнаруживает бесцеремонное отсутствие манер – «чешет за ухом» (211). Эти «естественные» манеры пародируются как дикость двадцать лет спустя в пьесе Евреинова «Самое главное»: герои показывают, что такое «невоспитанная естественность», и повергают в ужас дам за столом. Сцена предваряется репликой: «Покажем Аглае Карповне, как люди держатся, когда они естественны?»
КОМИК (бросается к «служанке», хватает руками меренги, запихивает их себе в рот и прожорливо глотает, кончая тем, что отнимает все блюдо). Вот это кстати!.. Мое любимое пирожное… Десяток сожру и не подавлюсь (обжирается). Разве что изжога. А плевать на изжогу (отходит к столику, на котором пишущая машинка, и присаживается к нему).
ШМИТ (снимает пиджак и остается в брюках и рубашке). Ну и натопили вы сегодня, Марья Яковлевна. Вот жарища… да еще эта водка (ложится в крайне непринужденной позе на тахте)… Разморило всего… (Громко зевает, ковыряет в зубах пальцем и сплевывает).
КОМИК. И правда, что жара… все подмышки вспотели (расстегивает тужурку и сбрасывает правый сапог). А тут еще мозоль ноет проклятая… подлец сапожник… Ик… ик… (икает с отрыжкой вместе) лишь бы деньги… Ик… содрать… (пробует рукою наболевшее от мозоли место. В это время актер на роли любовников заходит сзади ремингтонистки, запрокидывает ей голову и несколько раз смачно целует ее в щеки, в губы).
ХОЗЯЙКА (вскакивает). Батюшки!.. Да вы с ума сошли… Перестаньте!.. Вот тоже игру хорошую выдумали…
АКТЕР НА РОЛИ ЛЮБОВНИКОВ. Радуйтесь, Аглая Карповна, – я снял всю краску с ее губ… Да здравствует теперь естественность?[167]
Образ Аркадиной строится на соединении разных жестовых характеристик. Она играет «актрису» и перенимает в бытовые объяснения техники сцены. При этом она физиологична, истерична и скрывает за «женским кокетством» мужские техники тела. Она профессионально разбирается в значении телесных техник, что автор выносит в текст (начало второго действия):
АРКАДИНА. Станем рядом. Вам двадцать два года, а мне почти вдвое. Евгений Сергеевич, кто из нас моложавее?
ДОРН. Вы, конечно
АРКАДИНА. Вот-с. … А почему?
Подбоченясь, прохаживается по площадке.
Вот вам – как цыпочка. Хоть пятнадцатилетнюю девочку играть (172).
Станиславский расписывает эту сцену так: «Аркадина стройно идет, потом делает несколько туров вальса, кружится, надувает юбку колоколом и разражается смехом» (173). Она заимствует «подвижность» молодости, и режиссер разрабатывает эту манеру уже в первом действии, до того как она будет вербализована во втором: «Аркадина, молодясь, вскочила и побежала к качалке», «кокетничает, жентильничает, наклоняет голову» (145). Одновременно в ее жестах подчеркивается и мужская решительность: «Аркадина имеет привычку держать руки за спиной, когда нервничает и сердится, и в этой позе шагает большими шагами» (151).
Аркадина использует театральные стереотипы в частном пространстве (этот сдвиг оценивается как «фальшивость»), поэтому ее жестовый костюм выявляется Станиславским как маска «истерички» и «каботинки», скрывающей отталкивающую, физиологичную грубость под наигранным «изяществом» (222). Он обнажает эту фальшь через вульгарную манеру есть, рыдать и скандалить. И Тригорин и Аркадина едят, когда другие объясняют им свои чувства: слушая исповедь Маши, Тригорин «посыпает кушанье солью» (211); выслушивая просьбы Сорина и Треплева, «Аркадина кушает, запивает вином» (217), «ест и стучит посудой» (217), раздражаясь, «задумалась и играет ножом. Начинает энергично есть. Быстро наливает в рюмку и глотает», отказывая в деньгах. «Бросила ножик (посуда застучала) и, как капризная женщина, разревелась» (219). Только Тригорин, Аркадина и Шамраев, который «пихает в рот хлеб и запивает чаем» или бросает «со злостью ложку на стол» (183), снабжены у Чехова этими телесными техниками, которые он традиционно использует как негативную характеристику (в «Даме с собачкой» Гуров после любовной сцены чавкает арбузом).
Аркадина прибегает к жестовому поведению истерички, чтобы выйти из неудобного положения (когда у нее просят денег): разревелась, плачет, «утирает лицо салфеткой, прохаживается вдоль комнаты, глотает воду»[168]. Либо следует канонам мелодрамы: «опустилась на кресло, облокотилась о стол, скрыла лицо руками, взяла платок, обмахивается» (192). В сцене объяснения с любовником она использует заученные техники сценического поведения, которые передают аффект и позволяют подчинить его. Поначалу она заставляет Тригорина принять позу ее сына, точно повторяющую мизансцену с Треплевым до этого: он сидит на стуле, она стоит рядом (доминирует) и гладит его по голове. Когда Тригорин начинает говорить о любви к Нине, «нервно дрожа, с испугом она отшатнулась от него, отступила несколько шагов и остановилась у печки, облокотясь на нее. ‹…› Она машет руками и затыкает свои уши ‹…› Становится на колени. Играет настоящую трагедию или, вернее, мелодраму, целует его руки». Когда он постарался освободиться, Аркадина «еще сильнее вцепилась в него» (233).
Это жестовое театральное красноречие Станиславский перемежает «исступленными криками» и «самым резким реализмом» (227). В сцене скандала с сыном Аркадина «швыряет бинты», Треплев «срывает перевязку», и это должно внести определенные садистские ноты в характер персонажей (указания на боль, рану, кровь).
Менее всего Чехов знает, что делать с молодыми девушками. Нина либо следует традиционному коду инженю (увидев Тригорина, «потупилась», «сконфузилась» (191–192)), либо повторяет жестовый язык Треплева или Аркадиной. В первом акте перепроизводство движений и потоотделение, выдающие волнение Треплева, переписываются и на дебютантку Нину: она «машет руками, бежит на другой конец сцены, машет платком, вытирает пот» (135). В последнем акте Нина демонстрирует, что овладела красноречивыми жестами мелодрамы не хуже Аркадиной. Она «падает на грудь Треплева» (279), «выпрямилась как ужаленная», услышав голос Тригорина (287)[169].
Наиболее традиционен в пьесе жестовый контакт между представителями низших и высших классов: «Аркадина, надев шляпу, надевает с помощью горничной пальто. Шамраев нагнулся, надевает ей калоши» (239). «Вся челядь кланяется Аркадиной в ноги и целует руки» (241). Так же традиционны и любовные мизансцены. Первый акт: Нина сидит, Треплев у ее ног. Нина в качалке, Треплев на скамейке у ее ног (283); держит Нину за обе руки, смотрит ей в глаза (283). Второй акт: Тригорин на скамье, Нина усаживается на подушку у его ног. Влюбленному отводится позиция сверху: Нина смотрит на Тригорина снизу вверх (195). «Протянули друг другу руки и замерли в этой позе» (292).