Оксана Абрамкина – Гнилоуст (страница 3)

***

Дом Алины стоял на самой окраине города, у подножия мрачной растрескавшейся скалы. Это был старый одноэтажный сруб, обшитый потемневшими от времени и дождей досками. Окна были закрыты плотными ставнями, из-за чего внутри царил вечный полумрак.

Когда ребята вошли, первое, что бросилось в глаза — полное отсутствие зеркал. На стене в прихожей, там, где обычно висит трюмо, остался лишь светлый прямоугольник на обоях и вбитый в стену ржавый гвоздь. Все стеклянные дверцы серванта в гостиной были заклеены плотной черной бумагой.

Алина молча прошла в глубь дома и вернулась с тяжелой картонной коробкой из-под обуви. На крышке толстым слоем лежала серая пыль. Она поставила коробку на круглый деревянный стол под тусклой, висящей на длинном проводе лампой.

— Здесь всё, что я смогла собрать, — тихо сказала она. — И то, что собирал мой отец. Он тоже искал... до того, как его не стало.

Макс тут же оживился. Он быстро установил на штатив кольцевую лампу, направив холодный свет на стол, и кивнул Дэну. Тот включил камеру.

— Отлично, мотор. Алина, показывай, — скомандовал Макс, принимая рабочий вид. — Зрители любят такие детали. Реальные документы — это золото.

Алина медленно сняла крышку. Внутри лежали пожелтевшие от времени газетные вырезки, старые черно-белые фотографии, распечатки с интернет-форумов и несколько потрепанных тетрадей в коленкоровых переплетах.

Она достала первый лист — хрупкую, крошащуюся по краям вырезку из советской газеты «Новая Кондопога» за 1984 год.

— Сентябрь восемьдесят четвертого, — Алина указала пальцем на короткую заметку под заголовком «Внимание: розыск». — Группа студентов из Петрозаводского университета. Пять человек. Пошли в поход третьей категории сложности в районы севернее Медвежьегорска. Пропали на седьмой день маршрута. Искали три месяца с привлечением военных и вертолетов.

— И что нашли? — спросил Макс, подавшись вперед.

— Ничего. Ни палаток, ни рюкзаков, ни следов борьбы. Только... — Алина достала из коробки старое фото. Качество было ужасным, зернистым, но суть улавливалась сразу. На земле, между корней огромной ели, стояли пять пар кожаных советских ботинок. Они стояли идеально ровно, пара к паре, словно их владельцы разулись перед тем, как лечь спать. — Их нашли в болоте, в десяти километрах от предполагаемого маршрута. Все ботинки были плотно, до самого верха, набиты сырой хвоей и зеленым мхом. Словно кто-то аккуратно утрамбовал их изнутри.

Кира почувствовала, как у нее перехватило дыхание. Она всматривалась в снимок. В этих аккуратно стоящих ботинках было что-то глубоко противоестественное, пугающее гораздо сильнее, чем если бы на фото были следы крови.

— А это девяностые, — Алина выложила следующую пачку документов. Вырезки из бульварных газет 1996 года с кричащими заголовками о «Карельском треугольнике» и «Проклятии Гнилоуста». — Семья из трех человек приехала на машине из Санкт-Петербурга на дикий отдых. Машину нашли на обочине лесной дороги. Двери были заперты изнутри, вещи на месте. А в ста метрах в чаще, на поваленном стволе березы, стояли три пары обуви. Две взрослые, одна детская — маленькие красные сапожки. И тоже... набиты еловыми иглами. Свежими, зелеными. Экспертиза тогда установила, что иглы были сорваны с живых деревьев непосредственно перед тем, как их запихали в обувь.

— Но это же бред, — пробормотал Дэн, не отрывая взгляда от видоискателя камеры. — Зачем кому-то разуваться в глухом лесу и набивать обувь травой? Это какой-то ритуал? Местный маньяк?

— За тридцать лет? — тихо спросила Алина, посмотрев на него своими темными, немигающими глазами. — Маньяки стареют и умирают. А это продолжается. Раз в несколько лет. Вот, смотрите. Две тысячи двенадцатый год. Двое профессиональных геодезистов. Спецоборудование, спутниковые трекеры. Трекеры просто отключились в одну секунду. Когда их нашли... точнее, когда нашли их обувь, трекеры лежали рядом. Батарейки были полностью разряжены, хотя их заряжали перед выходом. Обувь стояла на гранитном валуне. Внутри — мох.

Алина замолчала. Она медленно запустила руку на самое дно коробки и достала современный лист формата А4 — распечатку поискового отряда «Лиза Алерт». С листа на ребят смотрело лицо молодого парня с открытой, доброй улыбкой. Он был очень похож на Алину — те же темные глаза, та же линия подбородка.

— Мой брат Коля, — тихо сказала она. — Пропал три месяца назад. Он не верил в эти сказки. Сказал, что найдет объяснение. Он пошел один. Хотя вроде планировал изначально пойти с кем-то…

— И... его обувь? — спросила Кира, уже зная ответ.

Алина молча кивнула. Она достала из кармана куртки мобильный телефон и, не глядя на экран (он был зеркальным, когда выключен), протянула его Кире.

— Посмотри последнее фото в галерее. Это прислал мне следователь перед тем, как дело закрыли за отсутствием улик.

Кира взяла телефон. На экране был снимок, сделанный на современную камеру высокого разрешения. Посреди глухого, заваленного буреломом леса, на сером ковре из лишайника, стояли тяжелые трекинговые ботинки известного бренда. Они выглядели почти новыми. Из их голенищ густо, щеткой, торчала свежая, ярко-зеленая хвоя.

Но самым страшным было другое. Кира приблизила изображение. Ей показалось, или из-под хвои, у самого края подошвы одного из ботинок, виднелся крошечный, тонкий, белый корешок? Словно обувь не просто набили травой, а она сама начала пускать корни в землю.

— Завтра мы идем туда, где их нашли, — сказала Алина, забирая телефон. — Вы всё еще хотите этого?

Макс молчал несколько секунд. В его глазах боролись два чувства: первобытный страх и профессиональный азарт блогера, который понимал, что этот материал принесет ему миллионы просмотров.

— Идем, — твердо сказал Макс. — Завтра на рассвете.

***

Гостиница «Онежские зори» казалась застрявшей во времени где-то в конце семидесятых. Длинные коридоры, застеленные потертыми ковровыми дорожками цвета засохшей крови, тусклые пыльные плафоны под потолком и въевшийся в стены запах хлорки, дешевого табака и старой древесины.

Кире достался маленький одноместный номер на третьем этаже. В комнате было холодно. Батарея под окном едва теплилась, испуская слабое, безнадежное шипение. За окном бушевала карельская ночь: ветер с озера швырял в стекло пригоршни ледяного дождя, отчего рамы жалобно дребезжали.

Кира лежала на узкой кровати, укрывшись колючим шерстяным одеялом по самый подбородок, но согреться не могла. В голове крутились образы из архива Алины. Красные детские сапожки, набитые зеленым мхом. Ботинки Коли, сквозь которые прорастали белые нити корней. И сосна. Та уродливая сосна на обочине трассы, которая наклонилась над ними, словно принюхиваясь.

«Это просто усталость, — твердила она себе, глядя в темный потолок. — Психологическое заражение. Макс накрутил атмосферу, Алина добавила жути...»

Она закрыла глаза.

...Ей показалось, что она засыпает, но сон не приносил облегчения. Ей снился шорох. Мягкий, вкрадчивый шелест сотен тысяч иголок, трущихся друг о друга. Словно весь лес вокруг Медвежьегорска пришел в движение и медленно, бесшумно пополз к стенам гостиницы, сжимая кольцо.

Кира резко открыла глаза.

В комнате было темно, лишь желтый свет одинокого уличного фонаря пробивался сквозь щели в шторах, рисуя на потолке причудливые, шевелящиеся тени от ветвей растущего под окном тополя. Эти тени казались длинными, узловатыми пальцами.

Кира поднялась с кровати. Её тело двигалось странно — тяжело, послушно, но словно лишенное собственной воли. Она не чувствовала холода деревянного пола босыми ногами. В голове царил абсолютный, звенящий вакуум. Не было ни страха, ни мыслей, только непреодолимая, гипнотическая потребность сделать одно конкретное действие.

Она подошла к столу, на котором лежал её рюкзак. Рука сама, без участия сознания, расстегнула молнию и достала тяжелый скетчбук в плотной черной обложке и профессиональный маркер-линер.

Кира села на скрипучий стул. Чернильный стержень коснулся плотной шероховатой бумаги.

Скрип. Скрип-скрип.

Звук маркера в тишине пустой комнаты казался оглушительным. Он напоминал скрежет когтей по сухой коре. Кира не думала о композиции, не планировала рисунок. Её рука двигалась с пугающей скоростью, нанося резкие, рваные штрихи. Чернила ложились густо, пропитывая бумагу насквозь.

Она рисовала дерево. Но это было не обычное растение.

Из переплетения уродливых корней поднимался мощный, перекрученный ствол. Кора на нем не была чешуйчатой — она шла глубокими складками, напоминающими морщинистую, дряблую человеческую кожу. Ветви изгибались под неестественными углами, ломаясь и переплетаясь, словно судорожно скрюченные пальцы в приступе боли.

Но самое страшное проступало в центре ствола.

Рваные линии коры складывались в человеческое лицо. Оно было огромным, искаженным гримасой нечеловеческого страдания или безумного экстаза. Пустые, слепые глазницы, затянутые паутиной мелких веток. Приплюснутый нос. И рот.

Вместо рта в центре лица зияло глубокое, абсолютно черное дупло. Оно уходило вглубь ствола, в самую сердцевину дерева. Рисуя его, Кира с силой вдавливала маркер в бумагу, заштриховывая пустоту слой за слоем, пока кончик линера не начал мохнатиться и рвать лист. Чернота дупла казалась объемной, живой. Из этого провала, казалось, сквозило могильным холодом.