Офелия Роланд – Геном (страница 9)
Я проснулась с тем же шёпотом на губах: «Мама…». Но теперь в этом слове не было вопроса. Была ужасающая, разрывающая сердце ясность. Слёзы текли по вискам ручьями, но я не всхлипывала. Внутри царила пустота после бури. Тида не была безумным чудовищем. Она была матерью, которая сгорела изнутри, защищая своих детей. Меня. А Генри… Генри был учёным, который «слишком сильно полюбил свой эксперимент», и создал семью, которую не смог защитить.
Они называют это «наследием», а я чувствую это как ожог на душе. И не знаю, даёт ли он мне силу или медленно убивает.
Я поднялась с татами. За окном павильона, отведённого мне в качестве «будущей невесты», занимался очередной серый рассвет над Гримором. Три дня. Целых три дня я провела в этой позолоченной клетке.
Первый день прошёл в оглушающей тишине, прерываемой только кошмарами, всё более яркими и ясными. Материнские чары, скрывавшие правду, иссякли вместе с её жизнью. И теперь вместо снов меня посещали воспоминания десятилетней давности.
На второй день пришла «подготовка». Женщины-волчицы с каменными лицами снимали мерки, приносили отрезы тяжёлого, вышитого серебром шёлка – свадебное платье. Я молчала, а когда одна из них попыталась прикоснуться к ошейнику «для примерки воротника», я швырнула в неё деревянный поднос. В тишине зала грохот был оглушительным. Они ушли, но я знала – это не конец.
Вечером того же дня пришёл Сэиджи. Он пах охотой, дымом и самодовольством. «Привыкай к виду, жена», – сказал он, оценивая меня взглядом, каким смотрят на лошадь. Я не ответила. Я бросила в него тяжёлую фарфоровую вазу. Он ловко уклонился, осколки брызнули у его ног. В его глазах вспыхнул не гнев, а азарт. «О, дикая. Люблю таких. Интереснее ломать». Он приходил ещё раз…
Получил в лицо бронзовую курильницу, после чего больше не приходил. Пока что. Я слышала, как он смеялся за дверью, говоря страже: «Пусть набивает цену. На то и ошейник».
Лишь одно место в этом аду не приносило покоя – здесь вообще не было покоя, – но оно давало мне пищу для ума, что заменяло силу. Это был павильон Акихиро.
В моменты, свободные от ярости и ужаса, я приходила к нему. Он не проявлял ни радости, ни раздражения. Лишь указывал на подушку напротив и начинал говорить. Он рассказывал холодно и отстранённо, как учёный на лекции. Его истории были о древних кумихо, представленных не богами, а могущественной и замкнутой расой, слишком гордой для собственного блага; об учёных раннего Города N, об их дерзости и слепоте.
– В этом мире есть два вида существ: хищники и добыча. И мне ещё предстоит решить, в какой клетке окажешься ты, – сказал он как-то, поправляя рукав. И я поняла, что он видит клетки везде. В том числе и свою собственную – из предрассудков и презрения клана.
Нужно быть сильной. Не потому, что ты хочешь, а потому, что другого выбора у тебя просто нет, – думала я, возвращаясь в свои покои после этих бесед. Его слова, его холодная логика были точильным камнем. Они обтачивали мою ярость, придавая ей остроту, а не слепую разрушительность.
В это утро, после кошмара-откровения, я встала, умылась ледяной водой из таза, пытаясь смыть следы слёз и сна. В слабом свете, пробивавшемся через сёдзи, на подоконнике что-то шевельнулось. Бабочка. Нежная, с крыльями цвета утреннего неба и пыльцой, похожей на серебряную россыпь. Таких здесь, среди камней и водопадов, не должно было быть. Она трепетала, будто что-то ища.
Я замерла. Не страх, а что-то щемящее и тёплое сжало грудь. Я вспомнила: не образ, не имя – ощущение. Тепло другого маленького тельца, прижатого ко мне во сне. Смешанное дыхание. Смутное чувство, что я – не одна, что есть часть меня, отражённая и родная. Сестра. Двойняшка. Но где она? Что с ней стало в ту ночь? Жива ли? Эти вопросы повисли в пустоте памяти, не находя ответа.
И это существо… от него исходило то же самое смутное, но неоспоримое чувство родства. Оно было тихим маяком в чужом мире.
Я медленно, боясь спугнуть, протянула руку. Бабочка не улетела. Она трепетала, глядя на меня словно живыми, понимающими глазами.
– Сестра? – прошептала я, и голос дрогнул от нелепости и отчаянной надежды.
Крылышки вздрогнули. Казалось, она кивнула. Потом вспорхнула, сделала круг по комнате и приземлилась не на подоконник, а прямо на холодный металл моего ошейника. На мгновение я почувствовала не тепло, а чёткий импульс – внимание здесь. Затем её очертания расплылись, стали прозрачными и растворились в воздухе, оставив на грязноватом металле слабый, быстро тающий след сияния.
Она не дала ответа. Она указала направление. Дух. Напоминание. Возможно, единственная нить, связывающая меня с той частью моей души, которая была потеряна. Сердце забилось чаще, но уже не от страха. От странной, горькой уверенности: я не совсем одна. И мне нужно выжить, чтобы когда-нибудь найти ответ.
Я потянулась к ошейнику, коснувшись того места, где она сидела. Металл был холодным, но внутри меня горел новый огонь – не ярости, а цели.
Сердце забилось чаще, но уже не от страха. От решимости. Я поправила простую одежду, шелковое кимоно я демонстративно отвергала, и направилась к павильону Акихиро.
Он был уже на ногах, разбирал какие-то свитки. Увидев меня, кивнул к привычной подушке.
– Сегодня вы выглядите… иначе, – заметил он.
– Сегодня я кое-что вспомнила, – сказала я, опускаясь на колени. – Расскажите мне историю. Не древнюю. Недавнюю. Про учёного и его лучший эксперимент.
Акихиро отложил свиток. В его серых глазах мелькнуло что-то вроде удовлетворения.
– Очень хорошо. Итак. Некогда учёные додумались до скрещивания животных, магических существ и людей. Их исследования шли десятилетиями, порождая больше трупов, чем открытий. Пока однажды Генри Робинс не вывел необычного зверя, позже прозванного Тидой.
Он говорил методично, как бы восстанавливая протокол.
– Это была прекрасная женщина с мягкими, большими ушами на макушке и несколькими хвостами. Она обладала внешностью кицунэ, но с критическими отличиями: ускоренная регенерация, «огонь души» – плазма высокой горючести с уникальными адаптивными свойствами, способность к глубокой мимикрии. Генри… переступил грань между учёным и творцом. Он создал с ней семью. Пока он пытался стабилизировать её уникальную природу, другие, воспользовавшись его ранними наработками, похитили формулу внедрения ДНК и продолжили опыты, порождая варгов, хату, наги – те расы, что вы знаете. Но повторить его успех не удалось. Никому. Их амбиции, смешанные с завистью и страхом, в итоге привели их прямиком к порогу его дома, когда он уже ушёл в отставку, пытаясь защитить жену и новорождённых двойняшек.
Он сделал паузу, давая мне впитать сказанное. В его рассказе не было осуждения Генри. Была констатация роковой цепи событий.
– Они пришли за формулой? – спросила я тихо.
– Они пришли, чтобы уничтожить свидетельство своего провала и источник потенциальной, неподконтрольной им силы, – поправил он. – И чтобы завладеть следующим поколением «улучшенного» материала. Вами.
Я закрыла глаза, чувствуя, как кусочки мозаики с страшной неумолимостью складываются в целую картину. Лаборатория. Пожар. Солдаты. Мать-щит.
– Вы знали. Все эти дни вы знали, кто я, и рассказывали мне это… по кусочкам.
– Знание – это нагрузка. Его нужно давать дозировано, чтобы не сломать носителя, – сказал он просто. – Вы держались лучше, чем я ожидал.
– А что дальше? – я открыла глаза и посмотрела ему прямо в лицо. – Продолжение истории? Или мне готовиться к свадьбе с вашим братом?
Акихиро встал и подошёл к окну, глядя на туман над водопадом.
– Свадьба – это тупиковая ветвь сценария. Есть и другие. Я знаком с… одной особой. С тем, кто мог бы многому вас научить. Кто понимает природу вашего дара не по учебникам.
Моё дыхание перехватило. Кумихо.
– Почему вы мне это говорите?
– Потому что вы сделали выбор. Вы начали слушать. И потому что ошейник, – он обернулся, и его взгляд упал на мою шею, – скоро станет не нужен. Но не сейчас. Сейчас он всё ещё ваша защита от моего брата и ваша узда от вас самих. Когда придёт время, я сниму его. А пока… ждите. И готовьтесь. Ваше настоящее наследие начинается не со свадьбы. Оно начинается с правды. А правда, как вы уже поняли, имеет обыкновение жечь.
Он не стал говорить больше. Наш урок был окончен. Я вышла в прохладное утро, касаясь пальцами металла на шее. Он больше не казался просто цепью. Он был границей между старой ложью и новой страшной реальностью. И бабочка, указала на слабое место в решётке. Оставалось только набраться сил, чтобы раздвинуть прутья.
Глава 7: Побег сквозь туман
Три дня. Семьдесят два часа, каждый из которых тянулся словно смола, густая и липкая, затягивая в себя остатки сил. Но что-то внутри изменилось. Стало острее, твёрже. Как будто холодные слова Акихиро и жгучие осколки памяти выковали из моей ярости нечто новое – лезвие, а не факел.