Офелия Роланд – Геном (страница 8)
Интерлюдия «Прошлое»: Первые впечатления
Пыль.
Она стояла в воздухе автобуса густой взвесью, смешиваясь с запахом дезинфекции, дешёвых сосисок из столовой детдома и страхом. Страхом одиннадцатилетней девочки, которую второй раз в жизни куда-то везут, не спрашивая.
Вжавшись в сиденье, Амайя сидела у окна, стремясь слиться с обстановкой и стать невидимой. Её мир за последние несколько лет сузился до простых правил: не высовывайся, не доверяй, бей первой. В детском доме «Рассвет» за городом Ренвила не было места для сантиментов. Здесь выживали. И она научилась.
Автобус, старый и хриплый, подбрасывало на разбитой дороге. Он вёз особый груз – детей с «аномалиями», «потенциалом» или просто несчастных, у которых не было других вариантов, в Академию Мефистотеля. Крепость. Тюрьму. Будущее.
Дверь шипела, впуская нового пассажира. Мальчик. Бледный, как простыня, весь усыпанный рыжими веснушками, будто его обрызгали грязью из-под кисти художника. Большие зелёные глаза обводили салон, полные такого неподдельного ужаса, что у Амайи внутри что-то ёкнуло – не сочувствие, а раздражение. Слабость. Его грубо подтолкнули вперёд, и он, спотыкаясь, плюхнулся на сиденье рядом с ней, у самого прохода.
Он пах свежей крахмальной рубашкой, которую явно надели специально для «торжественного случая», и чем-то ещё – нервной дрожью, потом. Амайя демонстративно отвернулась к окну, уставившись на мелькающие за стеклом унылые поля. Она не хотела видеть его страх. Он напоминал ей её собственный, глубоко закопанный и тщательно присыпанный пеплом злости.
Мальчик ёрзал постоянно. То поправлял воротник, то мял край куртки, то нервно дёргал ногой. Его беспокойство было столь ощутимым, столь навязчивым, что начало проникать сквозь броню её отчуждения. Она сжала зубы, мысленно повторяя: «Просто игнорируй. Это всего лишь поездка. Потом разойдёмся.»
Но дорога становилась всё более извилистой, автобус кидало на поворотах. И напряжение в салоне росло. Рядом с ней оно достигло пика. Она почувствовала, как он замер, его дыхание стало частым и поверхностным. Потом раздался тихий, жалобный стон.
Амайя не успела даже отпрянуть.
Это было внезапно, неконтролируемо и отвратительно. Тёплая, кисловатая волна хлестнула ей на руку, заляпала новую, неудобную куртку из дешёвого тёмно-синего бархата, которую выдали всем «новеньким».
Взрыв.
Весь накопленный гнев, страх перед будущим, ненависть к этому автобусу, к детдому, к своей собственной непохожести на всех – всё это вырвалось наружу одним яростным, пронзительным визгом. Она вскочила, тряся испачканной рукой, её глаза залили слёзы чистой, беспомощной ярости.
– Ты отвратительный! – закричала она, и её голос сорвался на самой высокой, истеричной ноте. – Урод! Больше не подходи ко мне! Никогда!
Она ждала ответа. Ожидала, что он огрызнётся, тихо заплачет, отвернётся. Так поступали в «Рассвете». Так поступала она сама.
Но Рой сделал нечто совершенно иное.
Он не стал злиться. Он даже не попытался оправдаться. Он просто поднял на неё свои огромные зелёные глаза, полные такого неподдельного горя и стыда, что это выглядело почти физической болью. Его бледное лицо исказила гримаса настоящего страдания. Нижняя губа предательски задрожала, потом подбородок заходил ходуном, и он… разрыдался. Не тихо, не украдкой. Громко, навзрыд, захлёбываясь, всей своей маленькой, тщедушной грудью. Слёзы ручьями потекли по веснушкам, смешиваясь со следами его же несчастья.
Это было настолько искренне, настолько по-детски беспомощно и нелепо, что ярость Амайи ударилась об эту стену искреннего горя и… рассыпалась. Осталась только пустота и острое, колющее чувство вины, которое впилось в горло острее, чем её собственные крики.
Автобус затих, все взгляды обратились к ним. Вожатая уже поднималась с переднего сиденья, но Амайя её не замечала. Она смотрела на рыдающего мальчика, на его дрожащие плечи, и вдруг её собственная злость показалась ей уродливой и ничтожной.
«Он не злой, – промелькнула мысль, чужая и странная. – Он просто… испугался. Как я».
Она стояла в нерешительности, вся в пятнах, пахнущая желудочным соком и стыдом. Потом, скрипя зубами от неловкости, опустилась обратно на сиденье, подальше от лужи, но уже не отодвигаясь к самому окну.
– Ладно… – прошипела она, глядя прямо перед собой. – Ну хватит… не реви уже. Прекрати.
Рыдания не стихали, но стали тише, перейдя в судорожные всхлипы. Амайя закусила губу. Потом, резким движением, сунула руку в карман своей испачканной куртки и вытащила смятый, относительно чистый бумажный платок, оставшийся от завтрака.
– На, – буркнула она, тыча ему платок в бок, даже не глядя. – Утрись.
Он взял платок, скомкал его в кулаке, потом неловко провёл им по лицу. Они не разговаривали до конца пути. Амайя сидела, напряжённая как струна, глядя в окно, но уже не видя пейзажей. Рой тихо всхлипывал, уткнувшись носом в её платок.
Автобус, наконец, с грохотом остановился. Перед ними вознеслись огромные, светлые ворота, за которыми угадывались шпили и стены. Академия. Вожатая, строгая женщина с птичьим профилем, начала выводить детей.
– Вы, двое, – сказала она, указывая на Амайю и Роя. – За мной. Остальным – ждать.
Они вышли под холодные, любопытные взгляды других детей. Рой шаркал ногами, стараясь не смотреть на пятно на рукаве Амайи. Амайя же, наоборот, выпрямила спину. Пятно было теперь её щитом. Доказательством того, что она уже прошла через одно испытание.
Их провели через двор к низкому, приземистому зданию, откуда доносился лязг металла и запах гари.
– Мастерские, – пояснила вожатая, и в её голосе впервые прозвучали нотки чего-то, кроме формальности. – Здесь вы встретите третьего члена вашей будущей учебной группы. Считайте, что вам повезло. Мастерские – лучшее место, чтобы понять суть вещей.
Она толкнула высокую дверь.
Внутри царил творческий хаос. Повсюду были разбросаны детали механизмов, чертежи, инструменты. И в центре этого хаоса, за столом, заваленным шестерёнками и проводами, сидела девочка. Лет десяти. Смуглая, с тёмными, непослушными кудрями, собранными в беспорядочный пучок. Её золотые глаза, острые и умные, были прикованы к какому-то хитроумному устройству, которое она ловко разбирала тонкой отвёрткой. На её руках и фартуке были масляные пятна.
Вожатая кашлянула.
– Кортни, поздоровайся. Это твои новые напарники. Амайя и Рой.
Девочка оторвала взгляд от механизма. Она обвела Роя быстрым, оценивающим взглядом – заметила его красные, опухшие глаза, нервную дрожь в руках – и в её взгляде вспыхнул интерес, словно она увидела сложную, но любопытную деталь. Потом её взгляд перешёл на Амайю. На её сжатые губы, на вызов в глазах, на грязную куртку. И здесь интерес сменился открытым, безоружным вызовом. Глубоким, изучающим взглядом, который, казалось, говорил: «Ты интересная. Сложная. Покажи, на что способна».
– Привет, – просто сказала Кортни, кивнув. – Поможешь подать вот этот ключ? – И она указала на массивный гаечный ключ, лежавший на полу у ног Амайи.
Это было не «жалко ли тебя», не «как тебя зовут». Это было деловое предложение. Приглашение в свой мир, где важны были не прошлые обиды и не запахи, а только то, что ты можешь сделать здесь и сейчас.
Амайя посмотрела на ключ. Потом на Роя, который несмело улыбался сквозь следы слёз. Потом на Кортни, которая уже ждала, отвёртка в руке замерла в нетерпении.
Что-то внутри, ледяная скорлупа вокруг сердца, дала крошечную, почти незаметную трещину. Она не сделала шаг к дружбе. Ещё нет. Но она наклонилась и подняла тяжёлый, холодный ключ.
– Держи, – сказала она, и её голос прозвучал менее колюче, чем тогда в автобусе.
Это было только начало. Но именно в этот момент, в мастерских, пахнущих металлом и возможностями, а не в автобусе, пахнущем страхом, родилось нечто новое. Не семья. Ещё нет. Но три одинокие точки на карте мира начали медленно, неуверенно притягиваться друг к другу.