Офелия Роланд – Геном (страница 10)

Я стояла у раздвижной стены, глядя, как вечерний туман цеплялся за вершины гор, окутывая Гримор призрачным саваном. Воздух был влажен и тяжёл, но уже не давил так беспросветно. Ошейник по-прежнему гудел на шее, напоминая о клетке, но теперь я смотрела на него иначе: не как жертва, а как изучающий тюремщика заключённый.

Дверь в павильон бесшумно отъехала. Я не обернулась. По лёгкости шагов, по едва уловимому запаху старых книг, кедра и холодной решимости я знала, кто это.

– Завтра, – сказал Акихиро, остановившись в шаге позади. Его голос был тихим, но резал тишину, как лезвие. – Отец объявит дату свадьбы на совете старейшин.

Сердце ёкнуло, но не от страха, а от готовности. Я медленно повернулась к нему. Он стоял, заложив руки в широкие рукава своего тёмного халата. Его лицо в сумеречном свете казалось высеченным из бледного мрамора – красивым, холодным и совершенно непроницаемым. Но в глазах, серых и глубоких, как воды горного озера, читалось нечто большее: ожидание, оценка.

– Я не буду на ней, – произнесла я, и мои слова прозвучали не как вызов, а как констатация погоды.

Он смотрел на меня долго, его взгляд скользил по моему лицу, будто ища последние следы сомнений, и, кажется, не нашёл.

– Мне нравится твой решительный взгляд, – наконец сказал Акихиро, и в уголке его губ дрогнуло нечто, отдалённо напоминающее улыбку. – В нём есть надежда. Смотри, не потеряй её.

Он сделал шаг в сторону, дав мне понять, что разговор окончен. Но в его прощальном взгляде, который я поймала, прежде чем он растворился в тени галереи, было предупреждение и что-то вроде благословения. Он знал и не стал мешать.

Я осталась одна в сгущающихся сумерках. Надежда – хрупкая, опасная штука. Она могла согреть, а могла и ослепить. Я прижала ладонь к холодному металлу ошейника. «Гейзер» —изощрённое устройство, подавляющее не силу, а саму связь с источником силы, как кран, перекрывающий реку. Но даже в самой совершенной плотине есть слабые точки – микротрещины, невидимые глазу.

И тут, на подоконнике, в последнем луче угасающего света, что-то шевельнулось. Бабочка. Та самая, с крыльями цвета утреннего неба и серебряной пыльцой. Она прилетела вчера, как весть из другого мира. «Сестра», – снова подумала я с внезапной, болезненной ясностью. Это не просто вестник. Это её душа, её крохотная часть, отыскавшая меня. Её присутствие, тихое и печальное. Она трепетала крыльями, затем поднялась в воздух и, описав плавную дугу, опустилась прямо на ошейник: не на кожу, а на гладкий металл в месте, где едва заметный шов соединял две пластины.

Точка. Слабое место. Чувство, необъяснимое и безошибочное, прокатилось по мне волной. Я не видела трещину, но знала – она есть. И этого знания, этой тонкой, почти духовной подсказки оказалось достаточно.

В этот момент воздух в центре комнаты задрожал, как поверхность воды от брошенного камня. Запахло озоном и персиковым цветком – нежной, мимолётной весной посреди каменных гор.

Из ничего, из самой дрожи пространства, возник он.

Мужчина – высокий, с безупречно спортивным сложением, которое чувствовалось даже сквозь простую дорожную одежду тёмного цвета. Его лицо было поразительно красивым – с чёткими, почти холодными чертами, которые заставляли бы задерживать взгляд, если бы не скрывавшая их напряжённая сосредоточенность. Короткие серебристые волосы резко чернели на кончиках, создавая эффект будто их окунули в тушь. Несколько прядей этой серебристо-черной чёлки небрежно падали ему на лоб, слегка прикрывая глаза – глубокие и тёмные, как ночное небо, без видимого зрачка, поглощавшие свет. Его взгляд был старше, чем у любого человека, которого я встречала. В его глазах читалась тяжесть прожитых эпох. Но самое главное – за его спиной, полупрозрачные и переливающиеся в сумерках, лежали восемь пушистых хвостов.

Не агрессивно распущенных, а спокойно опущенных, как часть его естества.

Кумихо? Нет, он настоящий, похож на древнего. Значит, кицунэ.

– Довольно эффектный вход, – услышала я свой собственный, удивительно спокойный голос. Адреналин бил в виски, но разум, закалённый последними днями, работал с ледяной чёткостью.

– Экономит время, – ответил незнакомец. Его голос был низким, бархатным, с лёгкой, почти музыкальной интонацией. – А его у нас, Амайя, не так много. Меня зовут Юлиан.

– Откуда ты знаешь моё имя?

– Я знаю тебя с момента твоего зачатия. В лаборатории… я был там. – Его тёмные глаза, казалось, видели сквозь меня, в прошлое. – Я знаю, что твой отец, Генри, любил твою мать как свой величайший и самый красивый эксперимент. А вас с сестрой – как его логическое продолжение. Я знаю, что тебя держат здесь, как племенную кобылу, ради амбиций волков, – он говорил без эмоций, просто констатируя жестокие факты. – И знаю, что Акихиро дал тебе шанс, но его методы слишком медленны, слишком осторожны. Мир не будет ждать, пока ты научишься контролировать свой дар по учебникам изгоя.

Он сделал шаг вперёд. Бабочка – дух сестры – взметнулась с моего ошейника и уселась ему на палец, словно к старому знакомому. Он посмотрел на неё, и в его непроницаемом выражении на миг мелькнула тень чего-то древнего и печального.

– Это не просто вестник. Это её душа, её крохотная часть, отыскавшая меня. Её дух не упокоился. Она вела меня к тебе, – сказал он тихо. – Её боль и твоя боль – маяки в этом море лжи, сотканной твоим отцом и теми, кто пришёл за ним. Я предлагаю тебе побег и правду: не ту, что удобна Академии или клану Клык, а ту, что я видел своими глазами.

– Почему? – спросила я, чувствуя, как его слова, чудовищные в своей прямой жестокости, не вызывают протеста, а лишь подтверждают самые тёмные догадки. – Что тебе от меня нужно?

В его чёрных, бездонных глазах вспыхнула искра – не злорадства, а чего-то более сложного: голода по истине, ответственности.

– Тебе нужна правда, чтобы не сгореть от лжи. Мне нужен тот, кто поймёт, что сила – это не дар и не проклятие, а инструмент. Я старше тебя, намного старше. Я видел, как твоя мать страдала, и видел, как её мир рухнул. Ты и я – возможно, последние, кто ещё может услышать голос Алексины и не сойти с ума. Остальные либо забыли, либо слишком боятся слушать. Она поможет нам, но для этого нужно быть живым и свободным. А здесь, – он жестом обвёл роскошную клетку, – тебя оставят лишь в одном из этих состояний, ненадолго.

Сомнение боролось с яростным желанием довериться.

– Я тебе необходим, признай это, – сказал он, и в его голосе не было высокомерия, только холодный, неоспоримый факт. – Без меня ты либо станешь супругой волка, либо спалишь себя дотла, пытаясь выбраться. Твой огонь силён, но слеп. Я могу научить его видеть.

Эти слова повисли в воздухе, тяжелее любого озвученного утверждения. И он был прав: отчаянно, унизительно прав. Я могла злиться, не доверять его ледяной отстранённости, но альтернатива была ясна: свадьба, клетка, медленное угасание души в окружении красивой лжи.

Я посмотрела на бабочку. Она вспорхнула с пальца Юлиана и снова указала на едва заметный шов ошейника. Слабое место. Наша связь. Ты не одна.

– Как ты снимешь это? – кивнула я на «Гейзер».

– Я не буду, – ответил Юлиан. – Ты сделаешь это сама. Ошейник блокирует внешний поток, связь с твоим ядром, но есть и внутренний резервуар. Маленький. Искра. Её достаточно, чтобы найти трещину и подтолкнуть. Дай руку.

Его слова повисли в воздухе, но нетерпение и ярость, кипевшие во мне, не выдержали ожидания. «Позже» – звучало как пытка. Резким движением я вцепилась пальцами в холодный металл ошейника, пытаясь силой разорвать его, сдавить, сорвать – что угодно, лишь бы не чувствовать этого удушья. Из-под ногтей выступила кровь, в ушах зазвенело от напряжения, но «Гейзер» лишь злобно взвыл в ответ, и волна обратной связи, острая и унизительная, отшвырнула моё сознание прочь, оставив лишь горький привкус поражения. Я рухнула на колени, беспомощно хватая ртом воздух.

Юлиан не сказал ни слова. Он просто вздохнул – звук, полный древней усталости – и шагнул ко мне. Его пальцы, холодные и точные, скользнули по моей шее, нашли почти невидимый шов. Без усилия, будто разгибая тонкую проволоку, он сжал. Раздался тихий, чистый щелчок, как будто лопнула струна. Гул «Гейзера» исказился, захрипел и стих. Ошейник сам раскрылся и со звоном упал на каменный пол, оставив на коже лишь красноватый след и леденящую, сладкую пустоту.

Я задышала полной грудью, и мир хлынул обратно – ярче, громче, острее. Сила не хлынула водопадом – она тихо заполнила опустевшие сосуды, согревая изнутри, как первое дыхание после долгого удушья.

– Экономит время, – сухо констатировал Юлиан, отшвырнув сломанное устройство в угол. – Теперь сосредоточься. Слушай.

Он протянул ладонь. Я замешкалась на долю секунды, затем решительно вложила свою в его. Его пальцы были прохладными и твёрдыми.

– Сосредоточься не на силе, – прошептал он, и его голос вдруг стал похож на далёкий колокольчик, на шелест листьев. – Сосредоточься на звуке, на шёпоте. Прислушайся к тишине между ударами сердца. Там она.

Я закрыла глаза, отсекая мир: гул ошейника, собственную дрожь, шум водопада за окном. Я отодвигала всё дальше и дальше, как учил Акихиро, – не подавлять, а наблюдать. И в самой глубине, под слоями страха и гнева, я нашла её: тишину, маленькое, тёплое, пульсирующее ничто, искру.