Нуштаев Андрей – Хроника пепла (страница 4)

Он опустился на корточки. Пальцы сами потянулись под рубашку. Медальон был тёплым. Слишком тёплым для простого куска стекла и металла.

Амбер вытащил его на свет луны, что пробивалась сквозь щели в крыше.

Глаз внутри смотрел на него. Живой. Влажный. Зрачок сузился, словно от боли или стыда. Ресницы — настоящие, тонкие, человеческие — дрогнули и попытались опуститься. Но не смогли. Стекло не позволяло.

— Помнишь ту ночь, Руби? — голос Амбера был тихим, почти ласковым. — Ты ведь смотрел. Смотрел, как её уводят. Как она не сопротивляется, потому что уже не может. Как руки в белых перчатках сжимают её локти. Как она оборачивается в последний раз… и не видит тебя. Потому что ты прятался.

Глаз моргнул. Один раз. Медленно. Словно кивнул.

Амбер поднёс медальон ближе к своему лицу. Так близко, что его дыхание запотело стекло.

Внутри янтарно-опалового зрачка начали проступать образы — рваные, как старая кинолента, пропущенная через огонь.

Руби, ещё молодой, с двумя глазами и дрожащими руками.

Милва, бледная, с синяками на запястьях, но с прямой спиной.

Рыцари в белом, с золотыми эмблемами Святой Селестины.

Церковный двор, запах ладана и чего-то приторно-сладкого — того самого, что потом будут капать ей в вино каждое утро.

Руби передаёт её. Не грубо. Почти бережно. Как передают хрупкую вазу, которую жалко разбить, но всё равно не хочется держать.

— Жаль… — прошептал Амбер, и его губы почти коснулись стекла. — Я не отобрал твой второй глаз.

Глаз внутри медальона расширился. Зрачок метнулся в сторону, словно пытаясь убежать. Но бежать было некуда.

Амбер закрыл пальцами медальон. Не сильно. Просто чтобы глаз не видел его лица.

Но он всё равно чувствовал взгляд. Даже сквозь кожу, сквозь кости, сквозь годы.

— Отец исчез. Банда разбрелась. Ты решил, что Милва — это трофей. Что церковь её «спасёт». А я… я тогда был слишком мал, чтобы понять. Слишком мал, чтобы вырвать тебе язык и второй глаз прямо там, в переулке.

Он встал. Медленно. Как будто каждый сустав помнил ту ночь.

— Но я вырос, Руби.

И я помню.

Ветер влетел в щели дома, зашуршал обрывками старых занавесок. Где-то вдалеке завыла собака — или не собака.

Амбер спрятал медальон обратно под рубашку. Прямо на сердце. Пусть смотрит. Пусть видит каждый его шаг. Каждый обман. Каждую каплю крови, которую он прольёт дальше.

Потому что теперь это не только его история.

Глава 2. Ошибка, стоящая жизни.

Чтобы попасть за высокие белые стены храма, Амберу пришлось отдать половину золота Торна. Жадные «святые отцы» не задавали вопросов — золото открывало двери даже в те залы, куда не пускали простых прихожан.

Внутри пахло ладаном и чем-то дурманящим, от чего мысли путались, а ноги становились ватными. Милва сидела в саду, среди идеально подстриженных кустов белых роз. На ней была серая ряса. Она смотрела на фонтан, и её взгляд был таким же неподвижным, как вода в стоячем пруду.

— Мама? — голос Амбера дрогнул. Он опустился перед ней на колени, пытаясь поймать её взгляд.

Она медленно повернула голову. На её лице не было ни морщинки тревоги — только блаженная, пустая улыбка.

— Дитя, ты пришёл помолиться? — её голос был мелодичным, но в нём не осталось ни капли той женщины, что пекла хлеб в их доме.

— Это я, Амбер. Твой сын. — Он схватил её за руки. Они были холодными. — Я пришёл забрать тебя. Мы уйдём из Нохбстона. Ты не помнишь меня? Может быть, помнишь отца? Торнена? Он всегда точил свой меч, сидя за кухонным столом…

Милва слегка нахмурилась, словно пыталась вспомнить странное слово из забытого языка.

— Отец? У нас один Отец — Небесный. А мечи… мечи — это боль. Здесь нет боли, дитя. Только свет.

Она не узнала имени мужа. Она не узнала собственного сына. Она была живой оболочкой, из которой наркотический «свет» вытравил всё, что делало её человеком.

Внутри Амбера что-то оборвалось. Гнев и жалость смешались в удушливый ком. Он медленно потянулся к кинжалу на поясе. Один удар — и она будет свободна от этого вечного, искусственного рая. Это было бы не убийство, а милосердие.

Кинжал замер у её груди. Милва продолжала улыбаться, глядя сквозь него. Амбер смотрел на её шею, на пульсирующую жилку… и его рука задрожала. Он, обманувший королей трущоб, не смог убить женщину, которая когда-то пела ему колыбельные.

— Прости… — прошептал он, убирая клинок.

Вдали раздался далёкий раскат грома, на безоблачном небе, словно небеса отметили для себя его поступок.

Но его уход не был тихим. Служители храма, заметившие «лишние движения» гостя, не церемонились. Его избивали методично, профессионально, стараясь не пачкать белые полы. Кулаки, ноги, деревянные посохи обрушивались на него снова и снова. Когда его выбросили за ворота, в сточную канаву, он был лишь куском изломанного мяса.

Амбер полз. Пальцы скребли по булыжникам, а каждая попытка вдоха отзывалась хрустом сломанных рёбер. Нохбстон смеялся над ним ливнем и воем ветра.

К утру он дополз до порога старого дома. Сил хватило только на то, чтобы толкнуть дверь и упасть на гнилые доски. Медальон под рубашкой обжигал кожу. Глаз Руби внутри стекла, казалось, торжествовал, глядя на то, как «чёрный принц» захлёбывается кровью на руинах своего детства. Сознание покинуло его, когда по лестнице послышались шаркающие шаги.

Очнувшись, Амбер ощутил под спиной холодный стол. В нос ударила вонь десятидневного запоя. Открыв глаза, он инстинктивно рванулся вверх и с размаху ударил лбом в переносицу человека, склонившегося над ним. С вскриком тот отшатнулся, зажимая лицо руками.

— Что ты творишь, демон окаянный! — прогундосил он сквозь пальцы.

— Лучше ответь, что ты собирался сделать с моим телом? — огрызнулся Амбер.

— Лечил тебя… — небритый мужчина сплюнул кровь. Сквозь тусклый свет масляной лампы на его грязном теле проглядывала ткань сутаны. Бывший жрец храма, а ныне тёмный лекарь. Такой человек мог вытащить из могилы, но цена за подобные чудеса всегда была неподъёмной.

— Сколько? — спросил Амбер, пробуя пошевелить руками. Кости больше не ныли.

— Пять лет жизни, — ответил жрец. — А может семь. Тебя сильно потрепали, парень.

Амбер кивнул, вставая на ноги. Он бросил на стол горсть серебряных монет.

— Вот, возьми.

— Вот за это спасибо, — лекарь осклабился жёлтыми зубами. — Но лучше не приползай подыхать на мой порог в следующий раз. Я потом плохо сплю.

По дороге к дому Амбер прокручивал в голове план. Раз жрецы пустили в ход кулаки, значит, нужно стать тем, кого они побоятся коснуться даже взглядом. Высокий дворянин, аристократ крови — идеальная маска. Забрав остатки золота Торна, он двинулся в путь, к деревушке Месвия.

Там, среди запахов парного молока и свежескошенной травы, жил мастер Харальд. Кузнец, словно вылепленный из тёмного воска: огромный, неразговорчивый, вечно ворчащий старик. Но руки его помнили, как ковать клинки, достойные имперских лордов.

Понадобилось время, чтобы переспорить упрямца, но в итоге Харальд, в сердцах грохнув молотом по стене, пророкотал:

— Через три дня приходи. Не раньше.

В это время в паре лиг к югу, в загнивающем посёлке Корсьяс, приближалась буря.

Десять лет здесь правили сёстры-ведьмы, сбежавшие от инквизиции Целестины. Они жили как богини, промыв мозги всему поселению. Покорные жители с пустыми лицами исполняли любую их прихоть.

Старшая, Лия, небрежно вытянула ногу в сторону десятилетнего мальчишки:

— Оуи, иди сюда. Разомни мне ступни.

Ребенок покорно протянул руки, но вдруг его пальцы замерли. В следующий миг раздался хруст ломаемой кости. Лия взвизгнула, ударив мальчишку свободной ногой в лицо, но тот даже не качнулся — ведьма ощутила, будто с размаху пнула каменный дорожный столб.

Оуи поднял голову. В глазах полыхал белый, нечеловеческий огонь. Волосы на глазах теряли цвет, превращаясь в болезненную седину.

— Ересь, — произнёс он бархатным, глубоким басом. — Имя мне — Судия Небес, Всегубитель.

Ведьмы бросились бежать, почуяв нутром смертный холод, но из тела ребёнка вырвалась волна силы такой плотности, что дома и деревья полегли, словно сухая трава. Плоть людей вокруг начала покрываться камнем, из трещин которого сочилась густая алая кровь. Верховный ангел Сангвиний прибыл в этот мир.

Амбер вернулся к кузнице в сумерках. Он ожидал ворчания Харальда, но нашёл только смерть.

Мастер лежал у наковальни с разорванной грудью. Рядом, в тени горна, застыл силуэт ребёнка. Его волосы сияли неестественной белизной, контрастируя с залитым кровью фартуком кузнеца.

Амбер мгновенно понял: если этот «мальчик» уложил такого гиганта, как Харальд, вступать в бой — самоубийство. Его взгляд метнулся к столу. Там лежал длинный свёрток в грубой мешковине.

Мой заказ!