Нуштаев Андрей – Хроника пепла (страница 3)

Мел дёрнулся, как от пощёчины. В глазах вспыхнул знакомый крысиный страх.

— Он так сказал? Этот жирный боров так сказал?!

— Может, я ослышался, — Амбер пожал плечами и начал отходить. — В шуме волн легко ошибиться. Но на вашем месте я бы не спал без ножа под подушкой. Здесь слишком много желающих увидеть вашу подпись… посмертно.

Он растворился среди спин моряков. К тому времени подкупленный юнга уже подложил нужный лист в кипу бумаг.

Час спустя Мел, измученный качкой и рвотой, ввалился в капитанскую каюту. Торн как раз откусывал огромный кусок оленьего филе.

— Ты! — прохрипел Мел, тыча крючковатым пальцем.

Торн неспешно прожевал, вытер пальцы о салфетку и махнул рукой — садись.

— Чего пришёл, кровопийца?

— Покажи бумаги… — Мел оглянулся, ища чужие уши. — С делёжкой сокровищ!

Торн усмехнулся, отхлебнул вина, протянул верхний лист. Мел выхватил его и пробежал глазами:

40% — Торговый дом Сандера

40% — портовое содружество Торна

20% — список таможенных крыс

Мела в списке не было. Совсем.

— Почему меня нет в плане?! — прошипел он, бледнея.

Торн выхватил бумагу обратно, пробежал глазами.

— Хм… Должно быть, черновик. Сандер составлял под мою диктовку, пока спорили о доле. Не кипятись. Поделим поровну, как договаривались.

— Черновик?.. — Мел хотел взорваться, но желудок снова подскочил. Он вылетел на корму, согнувшись пополам.

Спустя час, лёжа в койке и слушая смех матросов из соседней каюты:

— Слыхал, долговязый к хозяину вломился, ещё и деньги требовал!

— Хозяин теперь пристрелить его хочет.

— Туда и дорога, чёртов старьёвщик… Скинем за борт, скажем — укачало до смерти.

Смех прокатился волной.

***

Туман над Чёрными скалами был таким густым, что его можно было резать ножом. Ржавая баржа, намертво зажатая между гранитными клыками, напоминала скелет кита, выброшенного на смерть. Торн, Мел и Сандер, толкаясь локтями и матерясь, первыми спрыгнули в трюм — туда, где, по словам Амбера, ждал «заветный сундук».

Амбер остался на палубе. Выждал, пока их ругань, лязг лома и жадное дыхание не заполнили всё пространство.

— Прощайте, господа, — прошептал он, доставая из-за пазухи маленькую костяную сферу. Артефакт, который он хранил годами, словно яд в кольце. — Глубокие мысли… для глубоких душ.

Он сжал её в кулаке. Воздух задрожал низким, почти неслышным гулом. Из щелей ржавчины полезла чёрная, маслянистая дымка — густая, как смола. Она вытягивалась в формы: длинные суставчатые лапы, пасти, усеянные иглами, десятки глаз, загорающихся фосфорным холодом. Не живые твари, но в этом тумане и ужасе — самые настоящие демоны Бездны.

Амбер выхватил нож и одним движением полоснул себя по бедру — глубоко, до жгучей боли. Кровь хлынула на штанину, тёмная и горячая. Достаточно, чтобы поверить.

С палубы «Морской девы» матросы замерли, глядя на баржу. Из трюма донеслись вопли — нечеловеческие, полные ужаса и боли.

Амбер выскочил из тумана, хромая, бледный, с расширенными глазами. Рухнул в шлюпку почти без сил.

— ОТХОДИ! ОТЧАЛИВАЙ, К ЧЁРТУ! — заорал он, вцепившись в борт окровавленными пальцами. — Они мертвы! Их разорвали в клочья! Проклятая имперская ловушка!

— А хозяин Торн?! — боцман схватился за рукоять сабли, но голос дрогнул.

— Нет больше твоего хозяина! — Амбер указал на свою ногу, с которой капала кровь. — Торн пытался их задержать… кричал, чтобы мы уходили! Гребите, если не хотите, чтобы эти твари перелезли сюда!

Матросы не стали спорить. Самый древний страх — страх перед неизвестным — оказался сильнее жадности и верности. Весла врезались в воду. Люггер развернулся и рванул прочь, в спасительную серую пелену.

Сквозь гул волн ещё доносились крики Мела и Сандера — отчаянные, надрывные. Но для команды это уже были вопли мёртвых.

Амбер сидел на дне шлюпки, прижимая ладонь к ране. Когда баржа окончательно растворилась в тумане, он позволил себе медленно выдохнуть. Сфера в кармане остыла. Иллюзия рассеется через час — ровно столько, сколько нужно, чтобы «Морская дева» ушла за горизонт. Троица останется на ржавом остове — живые, невредимые, но без лодки, без связи, без надежды. Прилив сделает остальное.

А в это время в Нохбстоне Кэйтилин уже шагала по мраморному полу банка Мела. В руках — «предсмертное» распоряжение, скреплённое его личной печатью и подписью, которую никто не посмеет оспорить. За её спиной тихо закрывалась дверь — дверь в новую эпоху, где корона из ржавого железа наконец-то найдёт себе достойную голову.

Или, может, просто упадёт в канал и утонет навсегда.

В кабинете Торна царила непривычная тишина. Огромное кресло пустовало, и в лунном свете, льющемся сквозь панорамные окна, оно казалось надгробием.

Кэйтилин стояла у стола, перебирая тяжёлые золотые монеты. Теперь на ней было платье из плотного тёмного шёлка, а вульгарный макияж сменился маской холодной торжественности.

— Мы сделали это, Амбер, — произнесла она, не оборачиваясь, когда он вошёл. — Документы Мела признаны законными. Склады Торна переходят под мой надзор. Сандер… его больше нет. Город у наших ног.

Амбер молча подошёл к вскрытому сейфу. Достал небольшой кожаный мешок и ссыпал туда личные вещи Торна: пару редких артефактов и тяжёлый кошель с императорскими знаками.

— Дели со мной, — Кэйтилин наконец повернулась. В её глазах горел огонь опаснее любого пожара. — Твой ум и мои связи. Мы вычистим эту помойку и построим нечто великое. Ты будешь королём не только по праву рождения, но и по праву силы.

— Мне не нужна эта корона, Кэйтилин, — Амбер затянул тесёмки. — Я пришёл забрать своё и уйти. Ржавчина этого города въедается в кости. Если хочешь править здесь — прави. Но без меня.

Её лицо исказилось. Триумф сменился обидой, а та — ледяной яростью загнанного зверя. Она поняла превратно: если не с ней — значит, против неё. Свидетель, знающий слишком много.

— Значит, уходишь? — она шагнула ближе, рука скользнула к волосам, нащупывая длинную костяную заколку. — Оставляешь меня одну разгребать это дерьмо? Ты ведь понимаешь, что я не могу позволить тебе просто выйти за эту дверь?

Она рванулась вперёд — быстрая, смертоносная, как гадюка. Отрава на острие блеснула в лунном свете.

Амбер не дрогнул. Короткий шаг навстречу, перехват запястья, и вторая рука — почти нежно — легла ей на горло. Пальцы не сжимались, но Кэйтилин замерла, словно наткнулась на невидимую стену. Дыхание застряло — не от удушья, а от холода, который шёл от него волнами.

— Твои дочери всё ещё в рабстве, Кэйтилин, — прошептал он прямо в ухо. — За внешним кольцом, под ареной. Ты ведь помнишь это место?

Заколка выпала из ослабевших пальцев и звякнула о ковёр.

— Ты сначала продавала себя, потом девчонок с улиц… Всё ради них, — голос Амбера оставался ровным, безжалостным. — Каждое утро их выставляют напоказ будущим покупателям. И теперь только от тебя зависит: отпустят их завтра на волю… или скормят львам в яме для забавы толпы.

— Что… что ты несёшь? — её голос надломился в хрип.

— Не позволяй жажде власти и длинному языку подставить семью под удар, — он медленно убрал руку. — Правь городом. Корми грузчиков. Но забудь моё имя.

— Что мне мешает убить тебя прямо сейчас? — прошептала она, глаза наполнились слезами ярости и отчаяния.

— Ничего, — Амбер посмотрел ей прямо в лицо. Взгляд холодного мёда был безупречно убедителен. — Нанеси удар. И узнаешь, как быстро моя весточка доберётся до клеток.

Он развернулся, подхватил мешок и пошёл к выходу, не оглядываясь.

Амбер лгал — так же искусно, как на барже. Девчонки уже были в безопасности: в старом доме на окраине, под присмотром верных людей, которые ждали рассвета, чтобы усадить их в дилижанс и увезти подальше от этого проклятого места.

Но Кэйтилин этого не знала.

За его спиной тихо зашуршал шёлк — она опустилась на колени. Тяжёлое, прерывистое дыхание заполнило кабинет. Она дрожала, понимая, что едва не накинула удавку сама себе на шею. И собрав волю в кулак, прикусив губы до струйки солёной крови, женщина встала на ноги, горько усмехнувшись – переиграл…

Амбер вышел в ночной Нохбстон. Ветер по-прежнему пах гнилой рыбой и солью, но теперь этот запах был запахом свободы.

Он сделал то, что должен был.

Впереди была только дорога. И тишина.

Амбер прислонился спиной к влажной стене полуразрушенного дома.

Доски скрипели под ним, как старые кости. Когда-то здесь пахло хлебом, который пекла Милва, и машинным маслом, которым отец смачивал точильный камень. Теперь пахло только плесенью, солью с каналов и чем-то металлическим — может, его собственной кровью, что всё ещё сочилась из старой раны на бедре.