Ной Мышковский – Моя жизнь и мои путешествия. Том 2 (страница 18)
Его поезд стоял в нескольких милях от Харбина, и я поехал туда. Я приезжаю. Вижу поезд с красной лентой, на которой золотыми буквами напечатано: «Дальневосточная Социалистическая Республика»78[1]. Поезд окружён солдатами Красной армии с автоматами на плечах. Я подхожу к первому же и говорю ему, что хочу увидеть такого-то и такого-то человека. Он ведёт меня к другому солдату. Последний расспрашивает меня обо всех подробностях, а затем сразу ведёт меня к вагону и велит солдату немедленно меня впустить.
Захожу – это сидячий вагон. Большая группа юношей и девушек сидит за круглым столом, пьёт чай и ест. Я представляюсь и спрашиваю дипломата. Сначала меня тепло встречает молодая женщина и, прежде чем я успеваю её спросить, рассказывает, что познакомилась с моим братом в Иркутске и помогала ему в кампании по получению разрешения на выезд в Каменец-Подольский. А потом она знакомит меня со всеми остальными: это Ной Мышковский – старший брат Вени. Он представитель Поалей Цион Дальнего Востока. Все меня обнимают, приветствуют как «товарища». Оказывается, все, кроме одного, евреи, и я слышал о них, а они знают обо мне. И Грейди, познакомившая меня со всеми и состоявшая раньше в Поалей Цион, – известная в Сибири под своим именем – Маруся, и её брат несколько месяцев назад покинувший Сибирь по пути в Израиль. Две из присутствующих женщин долгое время находились в Америке и знают моих сестёр и многих моих друзей и коллег. Короче говоря, я стал желанным гостем для всех. Меня угощают шнапсом, чаем и печеньем, и мы прекрасно проводим время. Пока мы сидим в такой трогательной близости, входит дипломат. Мы приветствуем друг друга, и я объясняю ему, что мне нужно с ним увидеться по важному делу. Он уводит меня в другой вагон. Там я рассказываю ему о еврейских беженцах, о беженцах в Сибири, которых ищут американские родственники, чтобы организовать им поездку в Америку. В Сибири надо опубликовать об этом в газетах, добиться для них разрешения на выезд из России и отправить их либо во Владивосток, либо в Харбин в комитеты помощи беженцам. Мы с благодарностью покроем все эти расходы. Я не могу этого сделать сам, потому что не могу посылать ни писем, ни телеграмм в Сибирь, а он может нам в этом очень помочь своей дипломатической почтой, которую пропускают через границу.
Он обещает мне всё сделать, но он ничего не может сделать здесь. Я должен через две недели прибыть к нему в гостиницу во Владивосток с готовыми списками с полной информацией обо всех людях, которых мы ищем на Дальнем Востоке, и он обо всём позаботится.
В назначенное время я действительно приехал во Владивосток, передал ему всё, и он действительно сдержал слово. За следующие два месяца к нам в Харбин прибыло до трёхсот беженцев, стариков, женщин с детьми, мужья и родители которых находятся в Америке и которые разыскивали их последние три года. И прошло ещё несколько недель и всех отправили в Америку. Я на всю жизнь не забуду радость беженцев, которые получили визы вместе с паспортами и знали, что через несколько дней они отправятся через Тихий океан к своим близким и у них будет крыша над головой. И они будут жить одни в своих квартирах, а не в апартаментах комитетов...
Я закончу о поездке брата. В Сибири белые сняли его с поезда и арестовали. Он понимал, что так как он партийный, живым ему уже никогда оттуда не выбраться. И случилось с ним великое чудо: в тот день, когда его должны были поставить к стенке, красные напали и захватили город, а белые обратились в бегство. Его освободили и дали возможность продолжить своё путешествие. Чтобы у него не было никаких трудностей, он вступил в Красную Армию. После нечеловеческих страданий он прибыл в Каменец-Подольский, где узнал, что его молодая жена родила девочку – глухонемой. Это настолько его расстроило, что он взял ребёнка и поехал с ней в Москву к врачам-специалистам – надеясь, что ему удастся вылечить дочь. Но вскоре она умерла79[1]. По дороге его повторно арестовали как дезертира, покинувшего фронт. И снова он стоял лицом к лицу со смертью. Но тут ему в голову пришла хорошая идея. Он попросил разрешения позвонить в Москву, в главное управление80[2] всех профессиональных ассоциаций и позвать к телефону профессора Л. Вакса81[3] (он уже умер, поэтому я могу назвать его имя). Он объяснил, в каком положении находится, и профессор тут же приказал вообще не трогать моего брата, пока он не приедет. Он действительно быстро приехал и поехал с моим уже освобождённым братом в Москву, где мой брат вскоре стал менеджером в «Интуристе». Он занимал эту должность двадцать лет, пока не был арестован незадолго до Второй мировой войны, и только после войны я узнал, что он умер82[4] в тюрьме. Во время революции он был издателем английской ежедневной газеты «Moscow news» или «Russian daily» – не помню какой. Мой брат был ярым националистом, мечтал о Земле Израиля, но в то же время он был горячим сторонником Красной державы, с энтузиазмом работал и служил для неё, был в высшей степени честным человеком, и я понятия не имею, чем он провинился.
Я много обсуждал с дипломатом свою поездку в Россию. В то время еврейские рабочие из Томска пригласили меня туда на высокий пост. Я советовался с ним по этому поводу. Он отговаривал меня от поездки. И однажды, когда мы долго об этом говорили, он сказал мне:
– Ты можешь выбирать свою жизнь, но не имеешь никакого права рисковать жизнями жены и ребёнка...
Тогда я полностью отказался от идеи поехать в Россию.
В Еврейском литературном музыкально-драматическом обществе
Приехав в Харбин, я узнал, что там находится одна из самых богатых еврейских библиотек во всей Азии, в которой собраны еврейские газеты и журналы со всего мира. И это было для меня самым приятным сюрпризом. А я посещал читальный зал почти каждый день. Сначала я набросился на еврейские газеты и журналы Америки и России, которые меня очень заинтересовали. Меня также удивил тот факт, что в то время при клубе общества уже был еврейский детский сад, в котором воспитывалось несколько десятков еврейских детей пяти-шести лет. В детском саду работали пара воспитателей, экономка, повар и несколько молодых китайцев-помощников. Детей учили резьбе, плетению, рисованию, танцам, еврейским песням, декламации, а летом у них был сад, где их обучали садоводству. Помимо богатой библиотеки, клуб имел ещё и собственный большой зал, который использовался для общих собраний и лекций. Кроме того, он был так устроен, что подходил для театра, и зимой, каждым пятничным вечером, там устраивали драматические представления. В моё время там гастролировала труппа Фишзона, к которой присоединились Шумские, Лебедевы, Арко, Будкины, Кушинские83[1], Фогельнесты и другие. В клубе также был собственный ресторан и большой зал, где люди играли в лото, карты. А доходы от игр давали руководству широкие возможности вести разветвлённую культурную деятельность. Поначалу я был просто одержим клубом. Прежде всего, он был истинно идишским, потратил на это много денег и привлёк к себе лучших представителей еврейской общины, которая была тогда у нас в Харбине. И не прошло и полугода, моих усердных посещений библиотеки, как меня пригласили в культурную комиссию клуба, что я и принял с большим удовольствием. И очень скоро меня избрали полноправным членом правления. Культурную комиссию возглавляли известные в городе бундовцы, народники, а я был единственным поалей-сионистом. Бундовцы были в большинстве и использовали своё правление в интересах Бунда, когда дело касалось принципов, разъяснений, приглашения лекторов, распространения литературы. Конечно, это задевало меня до предела. Тем не менее нам удалось привлечь в правление некоторых моих коллег поалей-сионистов таких, как Смушкович, Ферезовский, Плоткин, и тогда началась наша борьба за независимость в клубе. В ходе нашей борьбы к нам перешли некоторые из общего руководства и очень помогли нам в этой борьбе. Ещё больше нам помогло в нашей борьбе то, что в это время была опубликована Декларация Бальфура, вызвавшая огромный энтузиазм среди широких еврейских масс, и этим энтузиазмом заразились многие наши руководители, начавшие нам сильно сочувствовать и соглашаться со всеми нашими предложениями.
На нашу хвалебную речь о Борохове, состоявшуюся в большом зале еврейской гимназии, пришли широкие еврейские массы, зал был переполнен, и панегирик произвёл на собравшихся сильное впечатление. И наш престиж вырос ещё и благодаря тому, что после всеобщих выборов в правление еврейской общины от нас туда вошли семь членов.
В борьбе с нами как в клубе, так и в руководстве еврейской общины бундовцы использовали различные демагогические средства и очень часто с клеветой на моих коллег, особенно на меня лично. Они настолько увлеклись своими тогдашними личными делами в общине, что администрация общины исключила из ряда заседаний двух видных бундовцев.
Мы понимали, что клуб должен быть «нейтральной зоной» еврейской демократии, чтобы руководить культурной работой. Но Бунд считал иначе, полагал, что он является единственным представителем еврейской рабочей силы, и никто не должен вмешиваться в его партийную политическую деятельность от имени еврейских рабочих. И с полным осознанием сейчас, спустя двадцать восемь лет, я хочу подтвердить тот факт, что в кризисе клуба в то время виноват только Бунд, который боролся за свою гегемонию. Кроме того, Бунд с самого начала прибег к мобилизации, привлёк в комиссию по культуре ряд молодых людей, с которыми составил в комиссии солидное большинство, он даже послал в «комитет старейшин», который управлял карточной игрой и лото, одного из своих членов, что считалось у нас носителей культуры неуместным. И надеясь на большинство, бундовцы выдвинули новое предложение – борьбу с сионизмом, чем настроили против себя всех мыслящих сионистски, а также всех нейтральных членов, которые вообще были против любой политической деятельности. Мы, Поалей Цион, не выдвигали никаких политических требований, но мы хотели, чтобы комиссия по культуре действовала беспристрастно, и я надеялся, что бундовцы согласятся на это, но они хотели полностью освободиться от нас. А мы боролись за свою позицию в оплоте еврейской культурной деятельности в Харбине.