Ной Мышковский – Моя жизнь и мои путешествия. Том 2 (страница 20)

И тихо и застенчиво она говорит: «Это подарок Вам за то, что Вы нашли моего мужа, за паспорт с визами, за то, что спасли меня и моих детей и сделали возможным моё путешествие в Америку». Я ей объясняю, что получаю зарплату за свою работу, это моя задача, и я сам очень рад, что мне удалось отправить её в Америку в такой короткий срок, и что я не беру никаких подарков от бездомных. И её предложение для меня оскорбление. Где-то час она упрашивала меня взять деньги. Конечно, она не добилась своего. На следующий день, когда я пришёл к поезду проводить партию эмигрантов, я не узнал всю свою группу. Мои «беженки» стали дамами, купающимися в роскоши, а дети выглядели прекрасно. И я получил от этого массу удовольствия. А эта женщина из Барановичей подошла ко мне во время прощании и тихо, очень тихо сказала: «Ты меня вчера ужасно обидел, и я еду в Америку с нечистой совестью. Я буду в долгу перед тобой всю оставшуюся жизнь, и никогда не смогу его погасить».

Они все уехали, и я их больше никогда не видел...

У меня был второй случай с женщиной из Бессарабии.

Она пришла ко мне с двумя или тремя детьми. Её дочь привела с собой жениха из Бессарабии. Она также приехала со своей компанией без паспортов и без каких-либо средств. Она не получала известий от своего мужа из Нью-Йорка уже четыре года. Его адреса она с собой не принесла – потеряла в пути. Я, конечно, поселил её с компанией в бараке и снабдил всем необходимым, пообещав ей найти мужа, у которого когда-то был обувной бизнес на Первой авеню в Нью-Йорке. Прошёл месяц или около того, и я получаю письмо из ХИАС, что, к сожалению, её муж некоторое время назад умер, и ХИАС рекомендует мне помочь ей открыть небольшой бизнес, будь то продажа сигарет, кафетерий или что-то ещё, чтобы оставаться в Харбине некоторое время. «Не говорите ей, что её муж умер, и со временем появится возможность перевезти их всех в Америку». Так я и сделал. Я дал ей на время немного денег, сказал, что её мужа трудно найти, возможно, он уехал из Нью-Йорка и находится где-то в провинции, и посоветовал ей с помощью ХИАС пока пожить в Харбине. А пока она должна поискать для себя что-нибудь, от чего можно было бы получить доход. Жених нашёл небольшую работу в типографии – он был наборщиком. Для её сына я нашёл работу у скорняка84[1]. Тем временем я продолжал работать, устраивая их поездку в Америку. Я хотел сначала отослать мать, но, когда всё было готово, ей отказали в американской визе, так как она не умела читать и писать ни на одном языке, и, к сожалению, это не удалось. К этому времени у меня родился новый план – сначала отослать её сына, а потом он должен будет прислать им всем приглашение.

Но старушка стала подозревать меня в том, что я просто вор: что значит, все женщины в комитете получили большие суммы денег. Они все давно уехали. И почему я дал ей деньги, сказав, что это деньги не мужа, а ХИАС? Значит я получил от её мужа большую сумму, которую оставил себе, а ей дал лишь небольшую часть. Она начала устраивать скандалы, но я не хотел говорить ей правду. Я не решился сказать такой больной голове, что её мужа уже давно нет в живых. И однажды она пришла на собрание общества со своими обвинениями в мой адрес. Я попросил продолжать собрание, пока я схожу за письмом ХИАС о её муже. Я принёс письмо и передал его председателю собрания. Тогда ей всё стало ясно.

Тем не менее она согласилась отправить сына в Америку. Старушка научилась читать и писать на идиш. И со временем вся семья соединилась в Нью-Йорке.

А годы шли.

Однажды я иду по Тринадцатой авеню в Боро-парке. Двое молодых людей с большой радостью останавливают меня и пожимают мне руку. Они были элегантно одеты. Их вид наводил на мысли об американском спорте. Я их не узнал. Первый был сыном, которому я рекомендовал учиться на скорняка в Харбине, а другой – его зятем, давно женившимся на его сестре. Сын уже профессионал в Америке, а у зятя своя типография. Они настойчиво просили меня зайти к ним. Они все вместе живут в Боро-парке. Старушка ещё жива, она ведёт их хозяйство и живёт очень хорошо.

Владивосток

Когда мы завершили реорганизацию харбинской еврейской общины, и она стала самой заметной на всём Дальнем Востоке, я получил приглашение от владивостокской общины приехать туда и реорганизовать их общину на демократических принципах. Я с удовольствием принял приглашение, несмотря на то, что поездка из Харбина во Владивосток была очень опасной. На моем пути встречались белогвардейские банды казачьего атамана Калмыкова85[1], порой столь же жестокого и кровожадного, как атаман Семёнов86[2] с его бандой. Особенно опасно это было для еврея и притом радикала, а самым опасным местом была станция Пограничная, где эти люди обыскивали всех пассажиров, а если кто-то им не нравился, то снимали с поезда и без церемоний ставили к стенке и расстреливали. Моя поездка по Маньчжурии прошла гладко. Никого не преследовали, и никто не был арестован. И вот мы приближаемся к Пограничной. И, говоря правду, я не был героем – мне было очень страшно. Я был уверен, что меня здесь задержат и поставят к стенке. В смертельном страхе я прибыл на станцию. Какие-то казаки вошли в наш вагон, всех допросили, высадили пару пассажиров, а я вышел сухим из воды и смог продолжить путь.

Я уже в Сибири и должен ехать во Владивосток по Сибирской железной дороге. Даже мир здесь совсем другой. Русских много, китайцев меньше. Доминирующим языком здесь является русский. Даже многие китайцы говорят по-русски, на таком русском, который мне трудно понять. Всю поездку я держусь особняком, ни с кем не разговариваю, а если и говорю, то слежу за каждым словом.

И наш поезд мчится как вихрь. Мимо нас проносятся реки, горы, ручьи. Был июль месяц, солнце светило и согревало холодную Сибирь. Всё было покрыто зеленью, но не так богато и красочно, как в Китае или Японии. И вот мы приближаемся ко Владивостоку.

За тридцать миль до Владивостока я услышал крик. Потом я услышал, как люди выкрикивали мою фамилию – Мышковский. Сначала я испугался. Я побледнел, почувствовал, что кровь внутри меня остановилась, а волосы встали дыбом. Вот почему я чрезвычайно обрадовался, когда кричащие вошли в мой вагон, и я увидел среди них моего дорогого друга Хаима Галая, видного левого поалей-сиониста во Владивостоке, и моего хорошего друга доктора Бориса Зильберта, сотрудника прессы Советского Союза. Сам Галай – из Барановичей, во время революции находился в Москве. Как активный поалей-сионист, он участвовал в революции на стороне красных. Вскоре новая власть отправила его с какой-то миссией во Владивосток. Но вернуться в европейскую часть России он не смог и остался во Владивостоке. А когда белые захватили город, благодаря вмешательству чехов, японцев, американцев, он стал партизаном и долгое время воевал против врагов Красной России, пока его отряд не был почти полностью уничтожен, и он отказался от борьбы. Потом он бежал в Харбин, и я принял его как друга. А когда опасность миновала, он вернулся во Владивосток и принял активное участие во владивостокской поалей-сионистской группе и в еврейской жизни вообще. Теперь он оказался в Земле Израиля.

Борис Зильберт во время Первой мировой войны бежал из царской армии в Сан-Франциско, где он провёл как беженец около года. Тогда мы с ним стали близкими друзьями. Как только произошёл переворот Керенского, он покинул Америку и вернулся в Россию, чтобы принять участие в революции.

Мне сообщили, что во Владивостоке снять мне комнату невозможно, и мне предоставят дачу в 26 вёрстах87[1] от города. И до станции было-таки «шесть и двадцать вёрст». Между тем мне рассказали, что дача принадлежала крупнейшему капиталисту Дальнего Востока – еврею Скидельскому88[2], который нажил состояние на вырубке и скупке сибирских лесов. Имя Скидельского было мне известно ещё со времён русско-японской войны, собственно, благодаря его вырубке корейских лесов и началась война...

И вот мы сошли с поезда на 26 версте, и меня отвезли в моё новое жилище. Дача находилась в чудесном саду на горе. Отсюда открывается великолепная картина Японского моря, вливающегося в Тихий океан.

Потом большевики реквизировали дачу и мне отдали весь нижний этаж, который состоял из множества комнат, даже не знаю скольких. Я занимал только две комнаты – кухню со спальней, а остальными комнатами никто не пользовался, хотя они были богато обставлены. На кухне я нашёл всё необходимое: кастрюли, тарелки, ложки, вилки, ножи. Я часто ходил в библиотеку читать. Имелась ценная коллекция русских книг. Я так понимаю, Скидельские бежали, как только большевики вошли во Владивосток, и они даже не успели всё собрать и оставили всё на произвол судьбы.

По утрам я уезжал поездом в город (Владивосток), и находился там весь день, а часто и до поздней ночи, а спать возвращался «к себе» на дачу.

Мне было приятно работать с общиной Владивостока и представителями различных еврейских организаций над созданием нового демократического сообщества. Евреи Владивостока были в основном сибиряками. Они плохо знали идиш или не знали вообще. Их русский язык был ещё и особым владивостокским русским языком, которым пользовались каторжники в Сибири, к тому же он был перемешан с китайскими словами. Только интеллигенция хорошо говорила по-русски. По характеру, а зачастую даже внешне, евреи были похожи на «великих русских». И всё же, несмотря на то, что они так сильно ассимилировались, я просто поразился, сколько родных, гордых евреев есть среди сибиряков. Правда в том, что все они были учёными иудеями, и поэтому поддерживали и щедрой рукой жертвовали на своих раввинов, учителей и на различные священные сосуды. Такое гостеприимство, как у них, редко встретишь. Они проявляли большую заботу и щедрой рукой помогали всем евреям, которые просили им помочь. В царское время, когда евреям не разрешалось жить во Владивостоке, они принимали все меры, чтобы евреев, находящихся там без разрешения, не высылали. Сокрытие евреев было для них неписаным законом. Коренной еврей во Владивостоке был богат, и деньги не играли для него роли, а помощь бедным братьям была для него более чем долгом. Во Владивостоке было много благотворительных учреждений. Но евреи не знали о пушках89[1], о сборе пожертвований, о красных платках90[2]. О бедных заботились и без этого.