Ной Мышковский – Моя жизнь и мои путешествия. Том 2 (страница 16)
А теперь о палестинской комиссии при объединении. Члены всех фракций объединения были за такую комиссию, кроме двух от Народной партии и восьми бундовцев. За такую комиссию было тридцать членов и десять против. Но оппоненты сделали всё возможное и даже невозможное, чтобы такая комиссия не была создана. В основном скандалы вызывали бундовцы. И долгое время мы не могли избрать такую комиссию. Сионисты использовали политику, дипломатию, различные уловки, чтобы при объединении была создана такая комиссия. Только мы – Поалей Цион и Цеирей Цион поставили вопрос радикально, такую комиссию необходимо создать немедленно. И тут началась череда скандалов со стороны Бунда. Да и вообще скандалы в буквальном смысле этого слова. Я приведу здесь лишь один из них. Зал заседаний полон. Кроме нас, сорока членов комитета, гостей, наверное, шестьсот, нет ни одного свободного места, потому что в повестке дня создание Палестинской комиссии. Все очень заинтересованы в переговорах. Все возбуждены. Все настроены воинственно. Все крайне напряжены. Мы приближаемся к новой битве. Наш председатель, сионист доктор Равикович69[1], который уже участвовал во многих битвах за свою сионистскую «карьеру», открывает встречу подходящей речью. Слово получает бундовец, который приводит все свои доводы в пользу отсутствия такой комиссии в объединении, тогда я беру слово и выступаю за такую комиссию. Своими словами я объясняю, что не могу представить себе еврейское объединение, где не должна была бы быть создана такая комиссия, и отвергаю доводы бундовца. Берёт слово Кац от «Молодёжи Сиона» и некто от «Агудат Исраэль»70[2], а затем Бейнер – от Народной партии. После всех этих речей началась борьба между поалей-сионистами и бундовцами. В борьбе люди нападали друг на друга лично. И когда бундовец оскорбил лично меня, я взял слово и заявил, что никогда в жизни не был предателем, спекулянтом или эксплуататором. Сильнее всего ответ ударил по бундовцам, у которых с этим было немало проблем. Бундовка швырнула в меня стакан горячего чая. Он ударил не меня, а моего соседа, поалей-сиониста Шафсина, редактора нашей «Палестины и диаспоры». В то же время я заметил, что ко мне бежит бундовец со стулом в руке, я схватил бутылку и швырнул в него. У нас, Поалей Цион, тогда была самооборона, руководителем которой был наш товарищ Невлер. Он достал из кармана револьвер, положил его на стол и торжественно заявил, что тот, кто оскорбит Мышковского словом или делом, не выйдет из зала живым, а, чтобы показать, что он настроен серьёзно, он крикнул: «Здесь самооборона и мои коллеги заняли «стратегические позиции». А теперь, – закончил он, – пусть все выйдут из зала». Он выключил часть ламп в зале, и толпа начала расходиться. А меня проводили домой при «почётном карауле».
Таких встреч было несколько и Бунд угрожал выйти из объединения. И конец действительно оказался таким, потому что комиссия была избрана, а Бунд вышел из объединения.
Палестинская комиссия издавала свой журнал «Сибирь и Палестина»71[1] на русском языке, и я был избран соредактором журнала.
Во время революции
По правде, я уехал из Америки из-за революции в России. Я всеми фибрами души хотел участвовать в ней, хотел расширять и углублять её, но это должно было быть сделано мной с целью работы в революции в интересах моего народа, что также отвечало и интересам всех людей, живущих в самой большой стране мира – России. Я верил, что я, как еврейский интеллектуал, как преданный сын своей нации, должен бороться за евреев в революции, чтобы создать условия, при которых они смогут развиваться социально и национально настолько свободно, насколько это возможно. Я думал, что революция даст нам все возможности для пролетаризации. Т.е. мы должны иметь возможность перейти к земледелию, основав крупные еврейские колонии на определённой территории России. Нам следует войти во все отрасли промышленности, как в малые, так и в крупные. В районах компактного проживания евреев евреи должны иметь национально-культурную автономию. Меня сильно возмутило то, что во время революции еврейская интеллигенция в своём подавляющем большинстве приняла сторону великороссов, влилась в ряды революционных великороссов, совершенно пренебрегая интересами наших бедных еврейских масс. В русскую революцию я вошёл как поалей-сионист и всё время боролся за программу Поалей Циона. И будучи поалей-сионистом, моя программа была левой, почти большевистской. Большевистскую революцию я пережил с огромной радостью. С огромной радостью я прошёл тогда со всеми революционерами по улицам Харбина, с огромной радостью праздновал победу большевиков, а после выступил на массовом митинге железнодорожников за революцию и против иностранной интервенции. Я говорил в то время, когда нам грозили, что нас разорвут солдаты Хорвата, солдаты старой царской армии, и мы этого опасались, но пролетарский митинг прошёл без единого выстрела. Мы участвовали позднее в разоружении старой русской полиции, в захвате почты и телеграфа. Мы, поалей-сионисты, когда возникли погромные настроения, организовали самооборону, в которую была включена наша партия, некоторые беспартийные рабочие и некоторые железнодорожники-христиане, которых привлёк наш друг Спиртус, железнодорожник. Самооборона была хорошо вооружена, её штаб долгое время находился в укромном месте – в еврейской гимназии и оставался тайной для внешнего мира.
И самооборона нам очень помогла во многих начинаниях в те бурные дни...
Я точно помню один случай. В Харбине я был ещё совсем новичком. Перехожу главную улицу Харбина – Китайскую улицу. Вдруг я заметил, что евреи куда-то бегут, забегают в столовые, в магазины, во дворы или в дома. Пройдя небольшое расстояние, я увидел матроса с русским офицером, переходивших улицу, и матрос всё время кричал: «Бей жидов, спасай Россию». Я с необычной для меня смелостью подбежал к матросу и ударил его кулаком по лицу так, что он свалился в руки офицера, весь в крови. Он перестал кричать, и евреи вышли из своих укрытий.
В то время мы, поалей-сионисты, были единственными среди еврейских партий, которые были близки к коммунистам. В России мы приспособились к новым порядкам, создали батальоны Борохова, которые и в военном, и в моральном плане очень помогли революции.
Бунд в то время был антиреволюционным. Даже в Харбине они были за интервенцию. На заседании правления Еврейского культурного клуба они проголосовали за интервенцию, а я отдал единственный голос против. Лишь когда большевики добились успеха на всех фронтах, стойкие противники большевистской революции быстро остыли и стали новоиспечёнными большевиками. В Бунде осталась лишь небольшая часть. Некоторые из новоиспечённых коммунистов доставили мне немало хлопот.
В одно прекрасное утро наша партия получила приглашение от ревкома прийти на собрание, на котором будет обсуждаться вопрос о том, следует ли приглашать нашу партию в качестве члена комитета. Лично у меня не было большого желания идти. Но наш Дальневосточный комитет Поалей Циона решил, что мы должны пойти и выступить там со всей нашей программой. В качестве наших представителей нами были избраны три члена: товарищи Шафсин, Ферезовский и я. Подходим ближе и уже встречаем каких-то бундовцев, новоиспечённых коммунистов и одного из Народной партии, быстро превратившегося в ярого революционера. Председателем был бывший народоволец Павлов, старый борец ещё со времён «Народной Воли», о котором говорили, что он по происхождению еврей. Я лично питал к нему большое уважение.
Бывший бундовец выступает против нас с обвинением в том, что мы гражданская партия, не интернационалисты, ведём вполне сепаратистскую политику и пропаганду и поэтому нам не нужно быть представленными в ревкоме. Затем выступил тов. Шафсин, который раскритиковал бундовца, и был ряд речей за и против. С нашей стороны каждый товарищ несколько раз выходил выступать. Я говорил о положении еврейских масс в странах их рассеяния и в странах, где евреи живут кучно и в большом количестве. Что касается эмиграции, она проистекает из нашего ненормального развития и существования Земли Израиля, как точки концентрации еврейских широких масс, где они смогут начать новую национальную жизнь. Встреча длилась целый день, сопровождаясь горячими речами с обеих сторон. Члены-христиане очень внимательно слушали наши речи. Просто проглатывая каждое слово. Задавали нам открытые вопросы дружелюбным тоном. Вечером новая волна ложных обвинений еврейских коммунистов в наш адрес. А у председателя Павлова теперь кончилось терпение:
– Чего ты от них хочешь? Это трое преданных евреев-коммунистов, которые работают среди еврейских рабочих.
Обсуждение продолжилось на следующий день, но без энтузиазма. Лично меня вопрос очень мало интересовал. Харбин не находится на территории России, здесь ничего нельзя сделать, и решения не могли иметь никакого эффекта. Для меня было важно лишь то, что коммунисты-христиане лучше нас поняли и с большой симпатией отнеслись к нашим идеям.
Спустя некоторое время приехала китайская делегация в Москву, и ей понадобилась пара переводчиков, хорошо знавших и китайский и русский языки. И делегация пригласила поехать с ними двух наших товарищей Ферезовского и Плотника. Мы давно ждали такой возможности связаться с Москвой и с радостью разрешили двум коллегам поехать вместе с делегацией. По дороге Плотник заболел. В Челябинске он получил заражение крови. Его увезли в Москву. Затем в Москве состоялись заседания Коминтерна. Когда члены Коминтерна узнали о прибытии китайской делегации и состоянии тов. Плотника, они прервали заседание, поместили его в лучший госпиталь, пригласили лучших профессоров, сделали всё возможное, чтобы спасти его. Но все эти меры не помогли, и на третий день он умер, и Коминтерн устроил ему грандиозные похороны.