Ной Мышковский – Моя жизнь и мои путешествия. Том 2 (страница 15)

Стоит ли удивляться, что китайцы так ненавидят европейцев, что имеют такое плохое мнение о белых, об их «человечности» и «цивилизации»?!

Бедные китайцы! От всех контактов с навязавшимися им белыми у них были ужасные неприятности. При царе русские выгнали их из Благовещенска: загнали в воду и утопили54[1]. Целые провинции были разграблены, у Китая «отчуждены» куски земли, а в провинциях правили оружием, нагайками и кулаками. Англичане следовали за русскими, французы – за англичанами. А если китайцы протестовали и начинали возмущаться, европейцы посылали свои армии, что заставляло китайцев замолчать. И после такой «цивилизации» иди и люби «цивилизаторов»!

Я создаю первую организацию Поалей Цион на Дальнем Востоке.

В книжном магазине Трайнина я наткнулся на идиш-русский журнал «Сион» под редакцией Иегуды Ферзановского, издаваемый группой молодых студентов Московского университета. Я купил несколько номеров и внимательно их прочитал. И нам удалось познакомиться с редактором. Адрес был указан на первой странице журнала, и в один прекрасный день я отправился его искать. И, к моему удивлению, редактором оказался двадцатидвухлетний мальчик. Он жил в доме, где была пекарня, и занимал там небольшую комнату. Он тоже был московским студентом и был одет в полную студенческую форму. Мы познакомились и сразу подружились. Его очень интересовало движение в Америке за проведение еврейского конгресса. Я рассказал ему о докторе Сыркине, Рутенберге55[1], докторе Житловском, о роли рабочих в движении. Для редактора это стало открытием. Он слышал о Поалей Цион, но не был знаком с программой этой партии. Результатом моего первого визита стало то, что через несколько дней я принёс ему статью на русском языке о конгрессе56[2] в Америке. В следующем номере его журнала уже было несколько статей о поалей-сионизме, и в конце концов редактор объявил себя поалей-сионистом.

Однажды я сидел в библиотеке Еврейского культурного клуба и читал новые газеты и журналы. Сначала я заметил, что один молодой человек не сводит с меня глаз. И через полчаса у него возник вопрос:

– Вы сейчас из Америки?

– Да, – отвечаю.

– Не подскажете, приехал ли и Борохов?

– В Россию Борохов поехал другим маршрутом – через Стокгольм. Я не знаю, находится ли он уже в России.

– Вы поалей-сионист? – спрашивает он меня.

– Да, – отвечаю.

И юноша от великой радости начал танцевать.

Я пригласил его к себе домой. Он познакомился с Ребеккой, и мы вместе пообедали. Здесь он сообщил мне о себе. Его фамилия Пинск. Он из Вильно. В шестнадцатилетнем возрасте он вступил в нашу партийную организацию в Вильно. В девятнадцатилетнем возрасте его арестовали за принадлежность к партии и сослали в Сибирь. После первого политического переворота в России правительство Керенского освободило его, и он смог поехать во Владивосток, где устроился на работу в аптеку и теперь работает в аптеке здесь, в Харбине. Молодой человек произвёл на меня прекрасное впечатление. Мы сразу подружились. И всё время, что он провёл в Харбине, он был моим самым близким другом и соратником. Его радость была велика, когда я однажды сказал ему, что подумываю основать здесь группу Поалей Цион. Кроме меня здесь есть ещё один друг – редактор "Сиона" – Ферезовский57[1] и мой дорогой друг Хоерш Нечаевский из Америки (Лос-Анджелес). Мы втроём, Пинск, Ферезовский и я, подробно обсудили этот вопрос и решили в ближайшем будущем созвать учредительное собрание. Ферезовский сказал, что знает некоторых близких к нам людей и надеется, что они согласятся.

Тем временем номер «Сион» был выпущен, как орган Поалей Циона и Ферезовский со своей группой студентов устроили мне лекцию в зале мастерской. Тема была: «Поалей Цион». Мне задали много вопросов. Результат был блестящим. К нам присоединилось большинство студентов и несколько рабочих. И когда мы пришли на первое собрание, у нас уже была создана не группа, а организация – первая еврейская сионистская организация на Дальнем Востоке, и что ещё лучше, у нас уже была соответствующая интеллигенция и свой журнал, мы не более чем поменяли ему название: вместо «Сион» мы дали ему название «Палестина и диаспора»58[1]. Никаких идишских литер у нас не было, поэтому нам пришлось печатать его на русском. И я был счастлив, потому что первую тысячу иен за журнал я получил от своего начальника господина Соскина59[2] (брата известного в Эрец-Исраэль Соскина60[3]). Мы печатали журнал в китайской типографии, имевшей русский шрифт. Печатники не знали русского языка. Ну а у нас была задача издавать журнал в 36 больших страниц, и мы работали усерднее, чем китайские наборщики. К счастью, один из наших коллег был профессиональным наборщиком, и он, редактор Шафсин и наш главный редактор Ферезовский, уделяли много времени на помощь китайским наборщикам.

Вскоре, когда борьба против нас со стороны Бунда и коммунистов усилилась, мы начали издавать ещё один журнал на русском языке – «Вестник Харбинской еврейской общины»61[1].

Мы также опубликовали программу Поалей Циона и «Классовые интересы и национальный вопрос» Борохова на русском языке.

На Дальнем Востоке наша литература стала востребована, и группы стали создаваться в различных городах Маньчжурии, в том числе и во Владивостоке. А со временем наш комитет стал играть роль дальневосточного центрального комитета еврейского социал-демократического Поалей Циона. Наша харбинская организация стала большой. В неё вступили лучшие представители беженцев.

Мы были отрезаны от остального мира. Наша граница с Россией была закрыта, и мы не были связаны с Америкой. Мы жили в других обстоятельствах, чем наши коллеги в Америке и России, и поэтому нам приходилось совершенно по-другому вести свою партийную деятельность. Нам пришлось вести свою борьбу совершенно самостоятельно.

Например, на заре нашей организации еврейская община Харбина была реорганизована из религиозной в светскую и демократическую. Мы решили принять участие в объединении, принять участие во всех её комитетах, кроме религиозного. Мы проделали тщательную работу, провели хорошую пропаганду и сильную агитацию. И мы получили семь членов в объединении. Мы сами не ожидали такой политической победы. Сионисты получили девятнадцать, бундовцы – восемь, Молодёжь Сиона62[1] – три, ортодоксальные евреи – три, Народная партия63[2] – два. Мы сразу заняли видное место в обществе. Это придало нам большой вес в городе. Кроме того, за нас голосовали все бедняки, служащие, немногочисленные еврейские рабочие и некоторые еврейские коммунисты.

От общины меня избрали в комиссию социальной помощи, а затем в Палестинскую комиссию. В комиссии социальной помощи я был избран её секретарём, а исключительно симпатичный Фризер64[1] – председателем. Фризер был одним из самых богатых евреев Сибири, где он родился. Ему и Новомейскому65[2] (который сейчас живёт в Земле Израиля и имеет концессию на богатства и полезные ископаемые Мёртвого моря) до революции принадлежали баргузинские66[3] рудники Сибири. Кроме того, он был исследователем водных бассейнов и природы и написал ценные трактаты об этом, которые высоко ценились Русским географическим обществом. Он был евреем с размахом, с конкурентоспособностью. Он всегда работал социально по плану, по смете, по бюджету. Он сыграл очень большую роль в общественной жизни Харбина. Говорят, что он привёз из Сибири много брусков золота. И могу добавить, что мне было очень приятно работать с ним, и, в самом деле, при нем комиссия проделала замечательную работу для еврейской бедноты, для прислуги и для всех, кому была нужна помощь.

В Харбине было немало жертв царского антисемитизма – евреев, искоренявшихся Николаем Николаевичем67[1] в прифронтовых районах в годы Первой мировой войны. Он опустошал целые города и посёлки от евреев, упаковывал их в вагоны и отправлял на далёкие окраины России. Депортированных, прибывших в Харбин, держали в паре домов за пределами города в китайском районе Модягоу68[2]. Сотни невезучих евреев томились там в неописуемой нужде.

Затем под давлением еврейской демократии их переселили в город, в красивое и богатое здание гимназии, которое не было достроено. Еврейская демократическая община разработала хороший план помощи еврейской бедноте. Сразу начали строить большое здание для кухни, ресторана, для дома для престарелых, для медицинской помощи, для раздачи молока. И вскоре это тоже было осуществлено. Помимо этого, в здании общины находился целый склад одежды, обуви и лекарств, которые мы тогда получали из Америки. И каждый день прибывали новые эшелоны с жертвами войны: стариками, женщинами, мужчинами, молодёжью, девушками и детьми, и обо всех нужно было заботиться. Мы им давали ночлег, бесплатное трёхразовое питание (и действительно неплохое), стирку, одежду, небольшую сумму денег на личные расходы и даже обслугу. Для этого мы держали шестерых китайцев. Мой план был таков: вместо того, чтобы давать им всё, было бы целесообразнее, если бы мы могли вести конструктивную деятельность, найти работу для них всех. Лишь позже я убедился, что выполнить такую задачу можно лишь частично. Большинство по многим причинам не могли найти работу, и нам постоянно приходилось содержать их за счёт нашего общества.