Ной Эверт – Искусство смотреть в сторону (страница 5)

Слова тоже умеют держаться за нас боком. В одном тексте автор говорит о человеке, который не заметил решающего момента. Всё было рядом: знак, предупреждение, шанс. Но он не был дома, хотя сидел в собственной комнате. Прекрасная жестокость этой мысли в том, что отсутствие здесь не географическое. Человек может находиться на месте и всё равно отсутствовать. Он подписывает бумаги, отвечает на вопросы, улыбается, наливает чай. А то, что должно было изменить его жизнь, проходит мимо и, может быть, даже задевает его рукавом.

Потом он вспоминает. Но вспоминает не событие, а пустое место, где событие могло бы стать событием. Это особый вид запоздалого знания. Ты понимаешь не то, что случилось, а то, что ты не был способен встретить случившееся. Воспоминание в таком случае похоже не на находку, а на штраф.

Мы не любим такие вещи. Нам приятнее думать, что прошлое ждёт нас терпеливо, как старый знакомый на вокзале. Надо только вернуться. Но прошлое не ждёт. Оно меняется в зависимости от того, кто к нему пришёл. Мальчик видел комнату, взрослый видит в ней бедность или заботу, старик - уже не комнату, а свет в окне, которого больше нет. И никто из них не врёт. Просто предметы не обязаны оставаться одного размера.

Иногда они уменьшаются. То, что казалось огромным, оказывается смешным. Иногда растут. Неловкая фраза, сказанная за ужином, через много лет становится ключом к целому характеру. Мы думали, что забыли её, а она спокойно работала где-то внизу, как вода под полом. Не шумела, не просила внимания, но делала своё дело.

Отсюда появляется соблазн: раз главное часто прячется в стороне, будем смотреть только в сторону. Будем презирать прямой смысл, подозревать каждый сюжет, искать правду исключительно в обмолвках и кривых жестах. Это тоже ловушка. Рассеянность, превращённая в программу, перестаёт быть рассеянностью. Она становится новым видом скучной серьёзности. Человек, который заранее решил, что центр всегда лжёт, ничем не лучше человека, который верит только центру. Они оба уже знают ответ до встречи с предметом.

Хорошая рассеянность не знает ответа. Она не гордится собой. Она даже немного стыдится: я опять отвлёкся, опять смотрю не туда, опять слышу то, чего, возможно, никто не говорил. Но именно это смущение делает её полезной. Оно не позволяет ей стать теорией с поднятым подбородком.

Мне нравится думать о читателе как о человеке, который идёт по улице и всё время чуть-чуть задерживается. Он вышел по делу. Ему нужно купить хлеб, передать письмо, успеть на поезд. Но он видит в витрине отражение старого дома, слышит обрывок ссоры из окна, замечает, как ребёнок тащит за собой сломанную игрушку. Он не забыл, зачем вышел. Просто улица не согласилась быть коридором между двумя пунктами.

Книга тоже не коридор. Хотя мы часто обращаемся с ней именно так. Входим в начало, выходим в вывод. По пути стараемся не споткнуться о лишнее. Нас учили уважать архитектуру текста, и это правильно. Но иногда уважение к архитектуре мешает заметить, что в стене есть трещина, а через трещину видно небо.

Я не предлагаю читать неряшливо. Неряшливость легко спутать со свободой, но она беднее самой строгой дисциплины. Неряшливый читатель пропускает всё подряд и потом называет своё невежество личным впечатлением. Он не рассеян, он просто не пришёл. Настоящее отвлечение возможно только там, где уже есть внимание. Чтобы сбиться с дороги, надо всё-таки идти по дороге.

Вот почему кино так хорошо учит этому странному делу. Фильм не ждёт, пока мы всё обдумаем. Кадр ушёл, лицо изменилось, дверь закрылась, музыка перешла в другой тон. Мы не можем остановить каждый миг, если только не превращаем фильм в мёртвую коллекцию кадров. Мы принимаем поток, а потом из него выплывает то, что не просило быть главным. Чей-то взгляд до реплики. Пауза после шутки. Стул, стоящий не там. Небольшое движение руки, которое портит красивую ложь героя.

В театре это тоже бывает, но театр чаще напоминает нам о присутствии. Мы видим людей, которые сейчас дышат перед нами. Кино иначе. Оно уже прошло, но всё ещё происходит. Мы смотрим на сохранённое исчезновение. Поэтому маленькая деталь в фильме иногда ранит сильнее, чем в жизни. В жизни мы могли бы отвлечься дальше, ответить, встать, выйти. В фильме деталь остаётся с нами, хотя сама уже исчезла. Мы не удержали её, но она удержала нас.

То же самое делает музыка, только без предметов. В джазовой пьесе тема может появиться и почти сразу уйти, а ты всё равно слышишь её дальше, как слышишь имя человека после того, как он вышел из комнаты. Музыкант играет другое, но первое не исчезает. Оно мешает, помогает, спорит, подсказывает. Если слушать только то, что звучит сейчас, многое будет потеряно. Если слушать только память о теме, потеряешь импровизацию. Надо слушать сразу и присутствие, и отсутствие. Это трудно объяснить, но довольно легко узнать, когда оно случается.

В чтении происходит похожее. Фраза звучит на странице, а за ней тянется не написанная фраза. Не тайный смысл, не шифр, не загадка для специалистов. Просто возможность, которую текст не выбрал, но оставил рядом. Хороший автор часто силён не тем, что сказал, а тем, что не стал договаривать. Плохой автор боится пустого места и заливает его объяснениями.

Критик, если он честен, должен уметь терпеть пустое место. Но честность тут не торжественная. Она скорее бытовая. Не притворяйся, что понял больше, чем понял. Не выгоняй странную деталь только потому, что она не входит в план. Не делай вид, будто каждое отклонение обязано немедленно дать прибыль. Некоторые детали ничего нам не дают. Они просто стоят. И это уже немало.

Проблема в том, что мы не умеем долго быть рядом с тем, что пока не приносит пользы. Нас тянет либо объяснить, либо забыть. Непонятная вещь раздражает, как гость, который задержался после ужина и молчит. Он не мешает прямо. Он только не уходит. Ты уже убрал тарелки, вытер стол, погасил лишний свет, а он сидит. Сначала это невежливо с его стороны. Потом оказывается, что весь вечер был устроен ради его молчания.

Можно сказать, что мысль начинается не тогда, когда мы нашли объяснение, а раньше - когда мы согласились немного побыть в неловкости. Не слишком долго, иначе неловкость станет позой. Но достаточно долго, чтобы предмет перестал быть тем, чем он показался сразу.

Есть ещё одна причина, по которой прямой взгляд бывает беден. Он часто заранее знает, что считается важным. Он не только смотрит, он сортирует. Это пригодится в архиве, в суде, в лаборатории, в расписании поездов. Но когда мы имеем дело с человеком или книгой, такая сортировка слишком рано закрывает дело. Человек говорит о погоде, а на самом деле просит оставить его в покое. Книга рассказывает историю, а на самом деле проверяет, заметим ли мы, как эта история спотыкается о собственные слова. Музыка повторяет тему, а на самом деле учит нас ждать изменения, которое почти не произошло.

Я несколько раз ловил себя на том, что лучше всего помню не содержание чужой речи, а то, как человек перед ней поправил стул. Это не значит, что стул важнее речи. Но жест иногда честнее плана. Слова успевают одеться. Жест выходит на улицу в домашнем халате. Он может быть случайным, глупым, ничего не значить. И всё-таки именно такие мелочи не дают нам превратить живую встречу в запись протокола.

Поэтому отвлечение требует не меньшей строгости, чем внимание. Просто строгость у него другого рода. Нужно уметь спросить себя: я заметил это потому, что оно действительно сопротивляется сцене, или потому, что мне скучно? Я слышу вторую мелодию, или только бегу от первой? Я позволяю тексту усложниться, или прячу за сложностью собственную небрежность? Эти вопросы неприятны, зато они удерживают рассеянность от дешёвой свободы.

И ещё: не всякая найденная деталь заслуживает короны. Иногда папка остаётся папкой, пауза - паузой, странное слово - просто неудачным словом. Надо иметь право отпустить их обратно. Иначе мы начнём строить дворцы из пыли. Но перед тем как отпустить, стоит немного подержать. Не потому, что из каждой пылинки выходит мир, а потому, что иногда мир начинает именно с пылинки.

Так я понимаю фразу о том, что что-то происходит, а мы не знаем что. Она звучит почти комически, но в ней много точности. Мы не знаем не потому, что глупы. Мы не знаем потому, что само происходящее ещё не выбрало себе ясную форму. Оно уже меняет воздух, привычки, жесты, слова, но ещё не стало событием с названием. Когда название появляется, часть живого уже потеряна. Мы начинаем говорить уверенно и тем самым закрываем то смутное место, где всё было возможно.

Каждое время жалуется на рассеянность. Раньше отвлекали романы, газеты, вывески, городская толпа, кино, радио, телевизор. Теперь отвлекают телефоны и бесконечные сообщения. Жалоба не всегда глупа. Человека действительно можно разорвать на мелкие куски. Но в этих жалобах часто слышен старый тон: раньше люди были собраннее, глубже, чище. Это удобная легенда. Она позволяет не думать о том, что внимание всегда было трудным делом, а рассеянность всегда была не только врагом.

Монах мог отвлечься на резной камень в церкви. Учёный - на шум за окном. Читатель - на собственную память. Влюблённый - на одну складку рукава. Дело не в том, что у нас слишком много поводов отвлечься. Поводов всегда хватало. Дело в том, что мы всё хуже различаем, какое отвлечение нас обедняет, а какое вдруг возвращает к реальности.