Ной Эверт – Искусство смотреть в сторону (страница 6)

Телефон чаще всего обедняет. Он предлагает не боковой взгляд, а готовую замену взгляду. Ты не замечаешь странную деталь в комнате, ты просто уходишь в другой поток, где всё уже разрезано на мелкие приманки. Это не та рассеянность, о которой стоит жалеть или которую стоит защищать. Это скорее усталый рефлекс. Рука сама тянется проверить, не случилось ли чего-нибудь, и тем самым не даёт случиться тому, что было рядом.

Но опасность телефона не должна заставлять нас боготворить собранность. Собранный человек тоже может жить мимо. Он может выполнить всё правильно и ничего не увидеть. Он может прочесть книгу, подчеркнуть важные места, пересказать аргумент и не услышать её дыхания. Он может быть идеальным учеником и плохим свидетелем.

Свидетель отличается от ученика тем, что отвечает не только за правильный ответ. Он отвечает за то, что видел и чего не хотел видеть. За то, что его отвлекло. За то, что показалось лишним, но не ушло. Свидетель не всегда понимает значение увиденного. Иногда его дело - не торопиться с пониманием.

Я думаю, поэтому нас так тревожат случайные воспоминания. Они ведут себя как свидетели против нас. Мы жили, говорили, выбирали, сердились, радовались. А они вдруг показывают: ты тогда пропустил главное. Не всё главное, конечно. Было бы слишком жестоко, если бы жизнь целиком состояла из пропущенных знаков. Но достаточно одного такого возвращения, чтобы уверенность стала тоньше.

И это хорошо. Толстая уверенность мало что видит. Ей удобно. Она идёт по жизни как по хорошо освещённому коридору и не понимает, что свет тоже может слепить. Тонкая уверенность осторожнее. Она знает, что в стороне от маршрута могут стоять вещи, которые потом окажутся незабываемыми.

В конце концов, мы читаем не для того, чтобы окончательно победить текст. И смотрим фильм не для того, чтобы закрыть дело. И слушаем музыку не для того, чтобы составить протокол. Всё это можно делать, иногда даже нужно. Но есть другой вид работы, менее почтенный и более живой: позволить предмету немного нарушить наш порядок.

Нарушить - не значит разрушить. Хорошая книга не обязана спасать нас от нас самих. Фильм не обязан объяснять, как жить. Музыка не обязана делать человека лучше. Но они могут вывести нас из слишком тесной внимательности. Не в хаос, не в пустую болтовню, а в место, где мы снова замечаем: рядом с тем, что мы поняли, осталось то, что нас поняло раньше.

Наверное, ради этого и стоит защищать привычку отвлекаться правильно. Не как право ничего не делать. Не как красивое оправдание беспорядка. А как маленькую уступку реальности, которая редко приходит к нам в форме тезиса. Чаще она приходит в виде папки, прижатой к боку. В виде паузы. В виде старой фразы, которую мы почему-то вспомнили сегодня утром. В виде дерева за окном, мимо которого мы проходили тысячу раз и только сейчас увидели, что оно всё это время стояло не просто там, а перед нами.

И если в эту минуту нас спросить, о чём мы задумались, мы, скорее всего, ответим неловко: ни о чём, просто отвлёкся. Иногда это будет правда. Иногда - самая неточная правда на свете.

Глава 4. Слишком близко к предмету

Я долго думал, с чего начать этот разговор, и поймал себя на довольно неловкой вещи. Я хотел написать о сосредоточенности. О том, как мы любим хвалить человека за то, что он не отводит глаз, не бросает мысль, не теряет нить. А потом понял, что сама эта похвала уже пахнет школой, кабинетом, проверкой тетрадей. Будто человек хорош только тогда, когда сидит прямо и смотрит туда, куда ему велели.

Сосредоточенность, конечно, не враг. Без неё нельзя перейти дорогу, сыграть сложный такт, дочитать трудное предложение, не уронив его на середине. Но у неё есть неприятная привычка: она начинает командовать. Сначала она помогает. Потом требует, чтобы всё вокруг подтвердило её право на власть. И вот уже мы не читаем, а следим за тем, правильно ли читаем. Не слушаем музыку, а проверяем, что именно надо услышать. Не смотрим фильм, а ищем доказательства собственной внимательности.

В этом месте отвлечение, если ему повезёт, ведёт себя как невоспитанный гость. Оно входит без приглашения, садится не туда, мешает разговору. Все делают вид, что не замечают. Но именно оно иногда спасает вечер.

Я не говорю о той рассеянности, от которой человек попадает под колёса или пропускает удар мяча. Такой рассеянности нечем хвастаться. Она не тайный путь к свободе, а простая дырка в поведении. Водитель, который задумался о вчерашнем споре и не увидел пешехода, не стал тоньше чувствовать мир. Он просто перестал быть там, где был нужен.

Но есть другая рассеянность. Она не уводит нас из жизни, а возвращает к ней боковой дорогой. Вроде бы мы отошли от главного, но через минуту замечаем, что главное всё это время стояло не там, куда нам показывали. Нам велели смотреть на лицо плачущей женщины, а мы вдруг видим платок, морщину на лбу, странную складку, которая не хочет служить сцене. Нам велели следить за смыслом фразы, а мы слышим её шум, её хромоту, её лишнюю запятую. Нам велели понять, что хотел сказать автор, а мы замечаем, чего текст сам от себя не ожидал.

Такое отвлечение не отменяет внимания. Оно спорит только с его строевой формой.

Я помню, как однажды на лекции по литературе преподаватель говорил о трагическом конфликте в романе. Всё было верно, аккуратно и убедительно. На доске стояли имена, даты, стрелки, причинные связи. И вдруг я зацепился за маленькую деталь из цитаты, которую он прочёл вслух: герой поправил манжету перед тем, как сказать страшную вещь. Манжета не входила в схему. Её можно было выбросить. Но после неё герой стал другим. Не потому, что я разгадал тайный символ. Ничего подобного. Просто рука, поправляющая манжету, оказалась честнее всей речи. Человек говорит о судьбе, а сам думает о том, как выглядит его рукав. И сразу видно, как сильно он хочет быть значительным.

Возможно, преподаватель знал это лучше меня. Возможно, он не упомянул манжету только потому, что на лекцию было сорок пять минут, а манжеты, если дать им волю, способны сорвать любой курс. Но я тогда впервые почувствовал, что чтение не всегда идёт по дороге, которую ему нарисовали. Иногда оно идёт за пуговицей, за неверным тоном, за словом, которое автор поставил будто между делом.

И тут начинается риск. Человек, однажды открывший для себя боковые дороги, может решить, что только они настоящие. Он начинает презирать прямые улицы. Ему скучны тема, сюжет, мысль, порядок. Он любит только то, что выпадало из кармана. Такой читатель тоже быстро становится карикатурой. Он похож на туриста, который приехал в город и весь день фотографировал мусорные баки, потому что соборы слишком очевидны.

Рассеянное внимание не выше обычного. Оно не благороднее. Оно просто нужно там, где обычное внимание слишком уверено в себе.

В кино это видно особенно ясно. Фильм всё время меняет изображение. Мы не можем остановить взгляд так, как останавливаем его на картине, если только не ставим фильм на паузу, а это уже другое занятие, не совсем зрительское. Кино приучает нас к потере. Мы видим кадр, а он уже ушёл. Мы слышим реплику, а следующая накрыла её сверху. В этом движении зритель учится странной привычке: не владеть увиденным до конца.

Здесь и прячется часть свободы. Когда я смотрю старый вестерн, мне не обязательно каждую минуту доказывать, что я понимаю устройство жанра. Я могу слышать, как молчание героя работает лучше речи. Могу ждать привычного жеста у кобуры и одновременно понимать, что этот жест уже не принадлежит только одному фильму. Он прошёл через другие фильмы, через пародии, через детские игры, через чужие страны. Он стал позой, памятью о позе, способом казаться опасным тем, кто никогда не держал револьвер.

Это не анализ в строгом смысле. Скорее возвращение с прогулки, когда в карманах оказываются странные предметы: билет, камешек, бумажка с номером, который уже не нужен. Но иногда именно по таким предметам и можно понять, где ты был.

С книгами происходит похожее. Хороший читатель, по школьной легенде, должен идти за мыслью автора. Но мысль автора не всегда идёт впереди. Иногда она плетётся сбоку, иногда отстаёт, иногда сама не знает, что делает. Автор может строить рассуждение о свободе, а его примеры будут всё время возвращать нас к страху. Он может говорить о ясности, а стиль будет путаться, как человек, который не хочет признаться в сомнении. Он может осуждать отвлечение и при этом писать так, что самая живая часть текста возникает там, где он отвлёкся.

Мне нравится это несоответствие. В нём есть человеческая правда. Мы редко совпадаем с тем, что утверждаем. Мы говорим: «я спокоен», и сразу выдаём себя тем, как ставим чашку на стол. Мы обещаем быть краткими и начинаем длинное объяснение. Мы уверяем, что дело решено, и через минуту снова к нему возвращаемся. Текст делает то же самое. Он говорит одно, показывает другое, иногда не нарочно. И тогда читатель, который держится только за заявленную тему, проходит мимо половины книги.

Но читатель, который гоняется за каждой случайностью, тоже быстро теряет книгу. Тут нет готового правила. Придётся жить без него.

Можно сказать так: отвлечение становится плодотворным только тогда, когда оно помнит, от чего отвлеклось. Если я замечаю манжету, я не должен забывать речь, перед которой она появилась. Если слышу шум фразы, я не должен делать вид, будто смысла нет. Если смотрю на второстепенную фигуру в кадре, я всё равно нахожусь в фильме, а не в своём личном альбоме случайных находок.