Ной Эверт – Искусство смотреть в сторону (страница 4)

Оставаться слишком долго - значит рисковать. Можно потерять нить. Можно стать смешным. Можно увидеть там, где ничего нет, целую тайную систему. Критик, который слишком любит свои находки, опасен для текста. Он начинает не читать, а украшать себя. Он показывает: посмотрите, как тонко я заметил. И в этот момент деталь, которую он якобы спас, превращается в его собственную медаль.

Но есть и другой риск, более распространённый: уйти слишком рано. Уйти, потому что неловко задерживаться. Потому что программа требует следующего пункта. Потому что всё уже вроде бы понятно. Потому что мы боимся показаться людьми, которым нечего сказать, кроме одного странного наблюдения о платке, носе, паузе, капле пота, развязанном шнурке. А может быть, именно это наблюдение и было началом разговора.

Рассеянный экзаменатор не отменяет экзамен. Он не говорит: всё равно, как смотреть, всё равно, что понимать. Он просто сдаёт другой экзамен, и иногда сам не знает, по какому предмету. Его внимание не хуже, а беспокойнее. Оно не удовлетворяется тем, что уже назначено важным. Оно готово слушать шум, не называя его сразу помехой. В этом есть слабость. В этом же есть шанс.

Шум - хорошее слово для нашего случая. В обычном смысле шум мешает сообщению. Он загораживает нужный сигнал, засоряет речь, делает линию связи неясной. Но в некоторых книгах, например у Джойса, шум не окружает смысл. Он сам становится способом смысла. Если всё перевести в нормальную речь, станет понятнее и хуже. Слишком многое в такой прозе живёт не на уровне «что сказано», а на уровне «что ещё слышится». И читатель, который хочет только чистого сигнала, похож на человека, пришедшего к морю и недовольного тем, что волны шумят.

Это не значит, что всякий шум надо считать музыкой. Усталость тоже шумит. Плохой текст тоже шумит. Случайные слова могут толпиться без всякой нужды. Но нельзя заранее решить, что помеха всегда враг. Иногда помеха сообщает нам, что само понятие «нужного сигнала» было слишком бедным. Мы думали, что пришли за ответом, а нам показали устройство нашего вопроса. Мы думали, что главное - в центре, а оно оказалось на краю, где никто не охранял вход.

В этом смысле Бартовское «тупое», или, лучше сказать, косое значение не такое уж тупое. Оно тупое только для разума, который любит острые углы и прямые доказательства. Оно не хочет становиться выводом. Оно не желает вступать в строй. В нём есть что-то карнавальное, бесполезное, немного смешное. Но смешное не значит ничтожное. Очень серьёзные вещи часто защищают себя слишком серьёзным видом. А то, что действительно живёт, иногда позволяет себе выглядеть глуповато.

Мне кажется, здесь Барт ближе всего подходит к рассеянности как к методу, хотя метод - слово опасное. Стоит назвать это методом, и люди начнут применять его с деловым видом. Они будут искать третье значение по расписанию, выделять его в конспекте, строить доклады о том, как правильно быть неправильно внимательным. Ничего не убивает свободу так быстро, как инструкция по свободе. Поэтому лучше сказать не метод, а привычка не торопиться с приговором.

Эта привычка трудна. Она не похожа на леность. Ленивый читатель просто не дочитывает. Рассеянный в хорошем смысле читатель дочитывает, но по дороге позволяет себе вернуться, задержаться, поднять голову, подумать не о том, о чём будто бы надо думать. Он не отказывается от дисциплины. Он делает дисциплину менее полицейской.

В жизни это тоже важно. Мы часто понимаем людей не тогда, когда слушаем их основные заявления, а когда замечаем побочные вещи. Как человек говорит о тех, кто ему не нужен. Как он шутит, когда ему страшно. Как он становится вежливым именно в тот момент, когда собирается отказать. Всё это можно назвать отвлечением от темы разговора. Но иногда тема разговора как раз там и находится.

Конечно, есть опасность превратить такое внимание в подозрительность. Начать читать каждого человека как шифр, каждую паузу как признание, каждое движение руки как симптом. Это неприятный путь. Он делает нас не тонкими, а навязчивыми. Хорошая рассеянность не охотится. Она замечает. Разница большая. Охотник заранее хочет добычи. Замечающий человек ещё не знает, что нашёл, и потому может не испортить находку своей жадностью.

Наверное, поэтому мне не хочется заканчивать эту главу аккуратным утверждением. Слишком аккуратный конец предал бы саму тему. Лучше оставить маленькую неровность. Рассеянность опасна, когда жизнь требует от нас присутствия. Рассеянность нужна, когда присутствие стало слишком узким. Между этими двумя случаями нет надёжного знака, который можно повесить на стену. Каждый раз приходится смотреть заново.

И всё-таки я бы защищал право оставаться слишком долго. Не всегда. Не везде. Не на дороге, не у операционного стола, не там, где чужая безопасность зависит от нашей собранности. Но перед текстом, кадром, музыкой, чужой фразой - да. Иногда надо задержаться там, где умный человек уже пошёл дальше. Умный человек, возможно, прав. Но если мы всегда будем уходить вместе с ним, мы никогда не узнаем, что осталось в комнате после его ухода.

Глава 3. Когда что-то уже случилось

Нас часто подводит не невнимательность, а слишком хорошее внимание. Мы смотрим туда, куда велено смотреть, и видим ровно то, что положено увидеть. Потом, через день или через десять лет, внезапно вспоминаем боковую деталь: чей-то жест, неправильную паузу, слово, сказанное не тем голосом. И понимаем, что тогда, в ту самую минуту, рядом с главным происходило другое событие. Может быть, более важное. Только оно не стояло в центре комнаты. Оно держалось у стены, как человек, которого не пригласили к столу, но который всё равно пришёл.

Я не уверен, что это можно назвать памятью. Память обычно изображают кладовой. Там будто лежат вещи, и мы, если нам повезёт, достаём нужную коробку. Но в жизни всё устроено хуже и смешнее. Мы достаём коробку, а в ней оказывается не то, что мы туда клали. Или мы вовсе ничего не клали, потому что тогда не знали, что это надо сохранить. Зато спустя годы вещь сама появляется в руках. Не как доказательство. Скорее как упрёк.

Так бывает с книгами, городами, разговорами, фильмами, музыкой. Ты читаешь страницу и думаешь, что понимаешь её. Тебя занимает общий ход мысли, спор автора с предшественниками, крупная тема. Потом взгляд цепляется за пустяк: странно поставленное слово, лишнюю подробность, неуместную шутку. И всё начинает медленно смещаться. Не рушиться, нет. Просто перестаёт быть таким послушным. Страница уже не отвечает только на тот вопрос, который ты ей задал.

Это неприятное открытие. Особенно для человека, который привык считать себя внимательным. Он привык к тому, что внимательность награждается ясностью. Сиди тихо, смотри прямо, не отвлекайся - и текст отдаст тебе свой смысл. Но текст, как и жизнь, не всегда так воспитан. Он может отдать смысл тому, кто на секунду потерял нить. Или тому, кто заметил не аргумент, а интонацию. Или тому, кто услышал шум там, где должен был быть стройный хор.

Я не хочу делать из рассеянности добродетель. Это было бы слишком просто, а простота здесь вредна. Рассеянность может убить человека на дороге, испортить работу, сделать разговор глупым и жестоким. Она может быть ленью, трусостью, усталостью, способом уйти от того, что нужно доделать. Но есть другая рассеянность. Она не уводит нас от мира, а показывает, что мир шире нашей задачи. Мы пришли за одним, а увидели другое. Иногда это другое и было тем, ради чего стоило прийти.

В детстве я думал, что взрослые знают, куда смотреть. Потом оказалось, что взрослый человек чаще всего знает только, куда от него ждут взгляда. На лекции - на доску. В музее - на подпись. На собрании - на докладчика. В книге - на главную мысль. В фильме - на сюжет. В разговоре - на то, кто прав. Всё это полезные привычки. Без них мы утонули бы в случайностях. Но привычка, которая слишком хорошо работает, становится клеткой. Она перестаёт экономить силы и начинает решать за нас, что существует.

Я однажды долго рассматривал фотографию, на которой не было ничего особенного. Несколько человек стоят у здания, кто-то улыбается, кто-то отвернулся, у одного мужчины в руке папка. Снимок был сделан не для искусства, а для отчёта. Такие фотографии обычно живут недолго: их вставляют в альбом, показывают начальству, потом забывают. Но меня удержала не группа и не здание. Меня удержала папка. Вернее, то, как мужчина её держал. Он прижимал её к боку слишком крепко, будто в ней лежали не бумаги, а что-то живое. В этом жесте было больше правды, чем во всей официальной сцене.

Конечно, я мог ошибаться. Папка могла быть тяжёлой. Мужчина мог просто не знать, куда деть руки. Он мог спешить, мёрзнуть, стесняться фотографа. Но дело не в том, чтобы угадать его биографию. Дело в том, что второстепенная деталь заставила изображение сопротивляться своему назначению. Фотография хотела сказать: вот люди, вот место, вот повод. А папка сказала: подождите, тут кто-то держится за свою роль так крепко, что пальцы белеют.

Такой взгляд трудно защитить на экзамене. Он не даёт аккуратного ответа. Он похож на самоуправство. Но без него мы слишком быстро соглашаемся с тем, что нам показывают. Мы называем это пониманием, хотя часто это просто вежливость перед готовой формой.