notermann – Правила игры: Исцели меня (страница 8)

"Пристон". Глупое, претенциозное название для кучки самопровозглашенных крестоносцев.

Собранной информации было унизительно мало, что само по себе уже говорило о квалификации моих новых конкурентов. Они умели прятаться. Они были призраками, но, видимо, призраками с очень наивными идеалами.

Я прочитал вслух, шепотом, чтобы слова не отдавались эхом в этой слишком большой, слишком тихой комнате.

Их цель предотвратить распространение наркотиков, а также обналичить банковские счета, которые занимались этим распространением.

Я горько усмехнулся. Моя рука, обхватившая стакан с водой, задрожала от этого внутреннего, тихого веселья.

Далее шли имена.

Айзек. Главарь. Умелый хакер.

Это не вызывало у меня ярости, но вызывало расчетливое раздражение.

Но затем было второе имя, вернее, прозвище.

Сон. Девушка.

Я несколько раз прочел это слово. Сон. Это было нечто большее, чем просто кличка. Оно резонировало с той частью моей психики, которую я так старательно замуровал под толщей льда и равнодушия. Сон это ведь то, что исчезает при свете, то, что ты не можешь удержать, но что может оставить после себя глубокий, иррациональный след.

Айзек – это проблема, которую нужно решить. Сон – это эхо, которое нужно заглушить.

Образ этой девушки, названной в честь эфемерного состояния, сразу же стал для меня центром напряжения. Почему? Я не знал её. Может быть, потому, что в моем мире не осталось места для снов, кроме кошмаров. Она была аномалией, мягким пятном в жесткой, цифровой схеме, которую пытался создать Айзек. А мягкое пятно это всегда самая большая угроза, потому что оно непредсказуемо.

Я наклонился к столу, мои пальцы сжались на дереве.

– Что ж. Отлично. Пришло время познакомиться, – прошептал я в пустоту, и мой голос был глухим, как падение камня в колодец.

Телефон на мраморной столешнице издал тихий, настойчивый вибрирующий звук, который мгновенно разрушил хрупкий покой утра. Это был Элайджа – мой единственный якорь в этом болоте. Я не взглянул на экран, просто протянул руку и принял вызов.

– Говори, – голос был низким, едва слышным, но в нем звучал приказ.

– Доминик, – Элайджа звучал напряженно, что для него было редкостью, – Они работают в Северном районе. Три инцидента за неделю.

И тут во мне вспыхнуло то чувство, которое я в последнее время испытывал все чаще. Это была не зависть. Это была не конкуренция.

Если бы они работали в другом городе – в Мидтауне, в Новом Салеме, где угодно, я бы даже не моргнул. Мир велик, и грязь универсальна. У меня не было морального права читать им нотации. Я сам был архитектором этого мрака. Мне было абсолютно все равно, что они делали, с кем, и почему.

Нет. Моя ярость имела другую природу. Она была интимной, территориальной. Она была яростью владельца, обнаружившего, что крысы залезли в его личную кладовую.

– Они занимаются тем же самым, – прошептал я, но это было не сообщение для Элайджа, а констатация для себя, —И знаешь, что меня злит, Элайджа?

Тишина в трубке была ответом.

– Меня злит, что они делают это ЗДЕСЬ. В Вестпорте. В МОЕМ городе. Где я расставил каждый фонарь и заложил каждую тень.

Мое раздражение переросло в холодную, обжигающую обиду. Это было личное оскорбление. Они пришли в мой дом, не постучавшись, не спросив разрешения, не поклонившись моему негласному авторитету. Они занимались этим за моей спиной, используя мою тщательно выстроенную невидимую систему как прикрытие.

Я чувствовал себя преданным. Не людьми – это ерунда. Я чувствовал себя преданным самим городом, который, казалось, должен был служить только мне. Мой контроль должен быть абсолютным, как гравитация. А эти два идиота, эти новые игроки, были аномалией, флуктуацией, которую необходимо устранить, чтобы восстановить баланс.

– Северный район, – повторил я, отходя от окна.

Теперь я смотрел не на город, а на собственное отражение – фигура в тени, с глазами, в которых погас последний отблеск утреннего света.

– Я хочу знать, кто их впустил, и почему они думали, что это сойдет им с рук.

– Что ты планируешь, Доминик? – спросил Элайджа с осторожностью.

Я усмехнулся – коротко, без юмора.

– Я планирую напомнить им. Напомнить всему городу. Что когда ты играешь в шахматы, ты должен помнить, кто сидит на троне. И что король не прощает, когда фигуры двигают без его ведома.

Я взял пальто и ключи от машины. Виски больше не требовался. Кровь в жилах была холоднее и действеннее любого алкоголя.

– Заставь их почувствовать себя видимыми, Элайджа. А потом я сделаю их невидимыми навсегда.

– Доминик, постой, – голос Элайджи был низким, почти шепот, но в нем слышался отчетливый звон паники, – Ты говоришь о войне. Не о напоминании.

Я остановился у порога. Ветер с крыши проникал сквозь щель, заставляя тонкие шторы трепетать.

– А война это всего лишь самое убедительное напоминание, Элайджа. Они забыли, что страх это валюта, которую нельзя подделать. И сегодня вечером я устрою распродажу.

Дверь за моей спиной закрылась с глухим, окончательным стуком. На мгновение в пентхаусе повисла мертвая тишина, которую нарушал лишь слабый гул города.

Я уже спускался в подземный гараж. Под ногами хрустел гравий. Яркий свет фар "Корветта" разрезал тьму бетоном, словно скальпель. Никаких телохранителей, никаких сигналов. Сегодня я был один. Король, сошедший с трона, чтобы найти свои пропавшие фигуры. И я не вернусь, пока доска не будет чиста.

Северная часть Верспорта всегда пахла иначе. Воздух здесь был гуще, словно пропитанный туманом и невысказанным ожиданием насилия. Именно этот привкус, этот вызов, я почувствовал, когда впервые пересек условную границу.

Мне не потребовалось много времени, чтобы найти его. Несколько звонков, пара внушающих бесед, и адрес, который я искал, лег мне на ладонь, как мокрая, холодная монета. Айзек. Главарь Пристона.

Я стоял на крыше заброшенного складского комплекса, где они устроили свою штаб-квартиру. Глубокая ночь не скрывала, а, наоборот, подчеркивала четкость моих целей. Ветер трепал ворот моего пальто, а под ним, у сердца, пульсировала одна-единственная мысль: власть.

Пусть они чистят эти улицы от той же отравы, что и мы. Пусть они разыгрывают из себя благородных защитников. Мне было наплевать на их миссию, на их жалкий крестовый поход. Верспорт мой город, и в нем может быть только один контролер, только один центр гравитации. Я.

Они ошиблись, думая, что просто потому, что мы занимаемся схожим делом, мы сможем существовать рядом. Власть это как кислород. Если ты его делишь, оба задыхаются. И я пришел сюда не для того, чтобы делиться. Я пришел, чтобы забрать.

Я спустился. Встреча состоялась в их основном ангаре. Место было огромным, неопрятным, освещенным единственной тусклой лампой, висящей под потолком и отбрасывающей длинные, изломанные тени. Айзек ждал. Он был крупным, с жесткой стрижкой, и в его глазах читалось не удивление, а странное, почти деловое спокойствие. Он знал, кто я. Конечно, знал. Весть о Южном блоке, о моей тихой, беспощадной империи, давно распространилась по Верспорту, как гангрена.

– Доминик, – сказал он, его голос был низким и ровным, без тени страха, – Я догадывался, что ты рано или поздно заглянешь.

– У тебя дурной вкус на оформление, Айзек, – ответил я, делая шаг из тени, – И еще более дурной вкус на территорию.

Я остановился в нескольких футах от него, ощущая, как желчь поднимается к горлу от его наглости.

– Какого черта вы забыли в Верспорте? Это не ваш город. Это не ваша война. Убирайтесь отсюда. Сегодня.

Мои слова были не просьбой. Это был приговор.

Айзек не дрогнул. Он усмехнулся, и это была усмешка человека, который не только готовился к схватке, но и уже просчитал ее исход.

– Я знал, что ты не захочешь конкуренции. Я знаю, как ты ценишь свою монополию. Но подумай об этом иначе, Доминик. Мы сила, действующая под прикрытием. Ты тихий хищник. Зачем нам тратить силы друг на друга? Зачем нам ослаблять себя, когда есть реальный враг?

Он сделал паузу, его взгляд стал тяжелым и проницательным, словно он пытался прочитать формулу моей души.

– Мы можем объединиться, Доминик. Ради общего блага. Подумай: две силы, слитые в одну, контролирующие весь город, с Севера до Юга. Мы вырвем эту дрянь с корнем быстрее, чем она успеет дать почки. А потом мы разделим этот город пополам. Не территорию, но власть. Ты держишь Восток, я – Запад. Ты работаешь в тени, я в свете. Мы станем непобедимыми.

Внутри меня что-то сжалось. Это было отвратительное предложение. Компромисс. Уступка. Дележка. Это означало, что моя тщательно выстроенная, чистая пирамида контроля будет осквернена присутствием чужой воли. Мой инстинкт, моя внутренняя тьма кричала.

Уничтожь его. Прямо сейчас.

Но его слова о непобедимости и общем благе зацепили рациональную, хладнокровную часть моего разума. Если бы он был слаб, я бы его убил. Но Айзек не был слаб. Он был умным, и в его глазах я видел то же пламя, ту же жажду, только обернутую в более приличную ткань.

Я не мог просто отказаться от возможности удвоить свою силу, даже если цена, половина моей власти. Или мог? Эта мысль была ядом, и я медленно вдыхал его.

– Общее благо, – прошептал я, и этот звук показался мне чужим в мертвой тишине ангара.

Я поднял руку, чтобы потереть подбородок, но вместо этого мои пальцы непроизвольно сжались в кулак.