notermann – Правила игры: Исцели меня (страница 9)

– Ты предлагаешь мне стать вторым, Айзек? Ты знаешь, что это не сработает. Что я не умею работать в паре.

– Я предлагаю тебе стать первым, Доминик, – мягко парировал он, – Первым среди равных. Но мы оба будем спать спокойно, зная, что ни один кусок Верспорта не остался без нашего надзора.

Он ждал. Я смотрел в его глаза, и за его предложением о сотрудничестве я видел только одно – угрозу. Угрозу, которая теперь, возможно, была не менее ценной, чем чистота единоличного контроля.

Глава 7.

Абсолютное Уничтожение.

Я закрыл за собой тяжелую, черную дверь, и звук щелчка поглотил дом. Воздух внутри был густым, как старое вино, пропитанным запахом озона после недавней грозы и чем-то неуловимо цветочным, что всегда выдавало ее присутствие.

Лили. Она сидела на кушетке в прихожей, маленькая, неподвижная, как статуэтка из слоновой кости на фоне бархатного дивана. Она не встала, не побежала навстречу, не проронила ни слова, она просто ждала, и в этом было ее проклятие и моя боль. Она была единственным чистым листом в моей жизни, и я знал, что рано или поздно запачкаю его чернилами.

– Я вернулся, – сказал я, и мой голос прозвучал как шелест гравия.

Ее зеленые глаза, такие ясные и откровенные, поднялись и встретились с моими. В них не было упрека, только бесконечное, изнуряющее понимание. Оно было хуже ярости. Ярость можно было отбросить, но понимание требовало ответа, которого у меня не было.

– Ты устал, Доминик, – прошептала она.

– Устал быть здесь. Устал видеть тебя здесь.

Я не смягчил удар. В этом не было смысла. Любое сострадание было бы ложью, а ложь дала бы ей надежду, которую я не мог позволить ей питать.

– Уходи, Лили. Сейчас. Мне нужно побыть одному.

Она кивнула. Просто кивнула. Как будто ждала этих слов с момента моего последнего возвращения. Она подхватила свою тонкую кашемировую шаль с подлокотника, и этот жест, такой обыденный, такой тихий, пронзил меня острой болью. Она была слишком хороша для моих лабиринтов.

– Хорошо, – сказала она, ее голос был ровным, без единой трещины, – Я оставлю тебе ключ на столе. Позвони, когда все закончится.

Я ничего не ответил. Я просто смотрел, как она уходит, как ее силуэт исчезает за дверью, не оглядываясь. И только тогда позволил себе выдохнуть воздух, который, казалось, держал в легких весь год. Свобода от Лили ощущалась как ампутация – необходимая, но кровавая.

Теперь Айзек.

Я прошел в кабинет, сел за стол и налил себе виски. Не для того, чтобы расслабиться, а чтобы разогнать кровь, которая стала слишком густой от ненависти. Мысль о том, чтобы объединить усилия с этим отвратительным ублюдком, чтобы завершить одно дело, вызывало тошноту.

Мой инстинкт, холодный и чистый, кричал: Нет. Испепели его сейчас. Уничтожь его в одиночку. Но здравый смысл, циничный демон, шептал другое: Он – твой рычаг. Используй его, чтобы вырвать корень проблемы, а затем, когда его грязная работа будет выполнена, устрани его. Его рука будет запачкана, а твоя останется чистой для финального выстрела.

Это был единственный путь. Единственный, который гарантировал мне выход из этой ямы. Отказ означал бы бесконечную, изматывающую войну, которую я не мог себе позволить сейчас. Я должен был проглотить свою гордость и этот гнилой альянс, чтобы обеспечить себе окончательное спокойствие.

Я поднял трубку. Набрал номер.

– Я согласен, Айзек. Встретимся завтра. Но знай ты мне не друг, ты просто инструмент, который я выброшу, как только заточу свой клинок.

Я повесил трубку, не дожидаясь ответа. Согласие было дано, и эта клятва, произнесенная самому себе, стала новой цепью.

Мне нужно было сменить эту рубашку, пропитанную напряжением дня. Я зашел в спальню, на ходу расстегивая пуговицы, и отбросил ткань в сторону. Стоя перед зеркалом, я впервые за день увидел не Доминика Пирса, а его тень.

Я поднял взгляд к своей груди. Слева, чуть ниже ключицы, там, где у обычных людей бьется сердце, у меня был неровный, бледный шрам. Он был похож на небрежный росчерк ножа по мрамору. Год назад, пуля. Мне повезло. Повезло, что она прошла мимо сердца, оставив лишь этот уродливый, но жизненный, след.

После того как меня выписали из госпиталя, после месяцев восстановления, я пошел к мастеру. Я не хотел, чтобы этот шрам был напоминанием о возможной смерти, я хотел, чтобы он был мемориалом. Теперь он был скрыт чернилами.

Прямо по линии шрама, тонким, острым готическим шрифтом, была выведена надпись:

Огонек.

Мэдисон. Мой личный пожар.

Она была не просто моей женщиной, не просто проблемой. Она была стихией. Она сожгла все мосты, все тайники, все обещания, которые я когда-то давал, а потом, не оставив пепла, исчезла в этом огне сама, оставив после себя только холодный, звенящий воздух и эту надпись на моей коже.

Огонек. Она была огнем, который мог обогреть, но решил сжечь. И я, Доминик Пирс, до сих пор носил это клеймо, как напоминание.

Я всегда находил иронию в том, как важны становятся места, где заключаются судьбоносные сделки. Не дворцы, не роскошные кабинеты, а нечто нейтральное, почти стерильное. Мы встретились в частном зале отеля "Атриум", который я арендовал на условиях анонимности. Из окна виднелся серый, грязный рассвет, отражавшийся в мокром асфальте. Сцена для казни, или, как я надеялся, для коронации.

Я сидел, положив руки на безупречно гладкий стол из черного дерева, и ждал. У меня не было права на сомнение. Последние дни были посвящены расчету рисков, анализу слабостей Айзека и созданию ловушки, которую он должен был принять за предложение. Мой план был безупречен. Сотрудничество с Айзеком было не просто желательным – оно было необходимым камнем, чтобы заложить новый фундамент моей империи, фундамент, высеченный из его ресурсов и моего цинизма.

Айзек вошел без стука, неторопливо, как человек, не привыкший спешить. Его костюм сидел на нем так, словно он в нем родился, но под этой безукоризненной тканью я видел то, что видел всегда: тщеславие, покрытое слоем высокомерия. Я ждал от него ухмылки, кивка, вопроса о цифрах.

– Доминик, – сказал он, едва притронувшись к стулу.

В его голосе не было ни страха, ни уважения. Только усталость, от которой у меня сжались зубы.

– Айзек. Рад, что ты вовремя. Думаю, мы можем быстро уладить формальности, – мой голос был ровным, почти бархатным.

Я не позволял себе интонаций. Мои эмоции это оружие, которое не должно быть видно до момента выстрела.

Он поднял руку, не глядя на меня. Этот жест – жест человека, отмахивающегося от мелкой неприятности был хуже пощечины.

– Не стоит, Доминик. Я передумал.

Воздух в комнате сгустился, превратившись в ледяную корку. Это был не отказ. Это было унижение. Мой мозг, привыкший работать как швейцарский хронометр, на долю секунды остановился. Я почувствовал не гнев, а тупую, жгучую боль в груди, так ощущается обрыв, когда ты думал, что стоишь на твердой земле.

– Передумал? – я повторил слово, пробуя его на вкус.

Оно было горьким и бессмысленным.

– Именно. Мне это больше не интересно. Слишком много переменных, слишком много шума, Доминик. Ты шум, – он откинулся на спинку стула, и я заметил легкое движение мышцы на его челюсти.

Страх в нем все-таки был, но он был погребен под желанием выглядеть непоколебимым.

Он пытался препарировать меня, как лягушку в школьном классе. Он осмелился назвать меня шумом. Меня, человека, чьи тени длиннее его особняка. Меня, чьи руки построили этот мир, пока он играл в песочнице.

Мое тело оставалось неподвижным, но внутри меня рухнули все плотины. Ярость не была горячей вспышкой, которая сжигает все и быстро гаснет. Моя ярость это холодный, чистый синтез, который плавит сталь и затвердевает в алмаз. Это была обида, оскорбление, нанесенное не моему делу, а моему естеству.

Я наклонился вперед, и моя тень упала на его лицо, скрывая мои глаза.

– Ты допустил ошибку, Айзек. Большую. Ты спутал свою скуку с моей слабостью. Ты подумал, что ты можешь просто выйти из игры, которая тебе надоела.

Он открыл рот, чтобы ответить – возможно, очередным клише о независимости или превосходстве, но я не дал ему шанса. Мой голос теперь был тише, чем прежде. Он был интимным, как шепот исповеди или угрозы.

– Теперь, – продолжил я, – Это уже не о сотрудничестве, Айзек. Это даже не о деньгах. Ты переступил черту, которая отделяет неприятности от катастрофы. Ты нарушил мое спокойствие, и за это ты заплатишь своей жизнью.

Он вздрогнул. Наконец-то. Тонкая трещина пробежала по его маске.

– Ты мне угрожаешь, Доминик?

Я встал. Я был выше его, а сейчас, в этом проклятом, сером зале, я чувствовал себя выше целого мира. Я взял с края стола свой идеально черный кожаный портфель – единственную вещь, которую я принес.

– Угроза это инструмент слабых, Айзек. Я объявляю факт. Ты выбрал конфликт. Ты не захотел быть моим партнером, ты решил стать моим врагом. Поздравляю. Ты этого добился.

Я повернулся к двери. Но перед тем, как выйти, я обернулся и посмотрел на него в последний раз.

– Ты хотел тишины, Айзек? Ты ее получишь. Это будет тишина могилы. Сегодняшний день – последний день твоего мира. Война началась.

Я вышел, оставив его одного в этом зале. За дверью меня ждал мой водитель и дождь. Меня ждал хаос, который я сам создал, и теперь я должен был им управлять. Моя ярость затихла, но оставила после себя ледяную, непоколебимую решимость.