notermann – Правила игры: Исцели меня (страница 6)

Время не просто текло, оно растворялось, как сахар в воде, оставляя только липкий, тошнотворный осадок. Я потерял счет часам где-то между шестым и седьмым стаканом виски, но знал, что это было достаточно времени, чтобы превратить Доминика владельца неплохой компании, в Доминика, кусок обугленного, орущего мяса, который едва удерживался на барном стуле.

Голова гудела, внутри черепа отдавался глухой, пульсирующий бит, который, казалось, был единственным доказательством моего существования. Я был в хлам. Полностью.

Сквозь мутную пелену пришло единственное ясное осознание: я не могу, черт возьми, сесть за руль своего черного ягуара. И не должен. Последнее, что мне нужно было, это закончить вечер в наручниках или, что хуже, в морге, прихватив с собой кого-то невинного. Я с трудом сунул руку во внутренний карман, вытащил телефон – тяжелый, холодный брусок, который сейчас ощущался как чужеродный предмет.

Надо вызвать такси. Всего лишь нажать пару кнопок.

Я разблокировал экран, и яркий свет ударил по сетчатке, вызвав приступ слепящей боли. Я зажмурился, потом снова открыл глаза и попытался сфокусироваться на приложении. Буквы. Они не просто дрожали, они расплывались, сливаясь в нечитаемый, бессмысленный серый узор. Каждая попытка ткнуть в нужную иконку приводила к тому, что палец промахивался и нажимал на что-то совершенно бесполезное, вроде погоды в Цюрихе или старой фотографии Мэдисон.

Отчаяние, холодное и острое, как осколок льда, пронзило мне грудь. Я был заблокирован, обездвижен собственным саморазрушением, не в силах даже уехать отсюда.

– Доминик, ты идиот.

Голос, спокойный и низкий, прорезал этот туман. Я медленно, с усилием повернул голову. Лили. Она стояла рядом, ее волосы были собраны в небрежный пучок, а глаза, как всегда, излучали странное, утомившееся терпение.

Она мягко, но твердо выхватила телефон из моей ослабевшей руки.

– Я вызову, – сказала она, не задавая вопросов, не выказывая презрения, только деловитую усталость, – Вставай. Я отвезу тебя домой.

Следующий час – это набор бессвязных, кинематографических кадров: холодный ночной воздух, обжигающий легкие, запах ее парфюма в салоне ее маленького, аккуратного вольво, тихий рокот двигателя, который казался оглушительным. Она вела машину, держась за руль обеими руками, сосредоточенная и далекая. Я чувствовал себя ребенком, которого тащат от наказания, слишком пьяным, чтобы бунтовать, слишком сломленным, чтобы быть благодарным.

Мы приехали. Подъем по лестнице – пытка, каждый шаг отдавался ударом молота в мозг. Я не помню, как мы добрались до спальни, но помню прикосновение ее рук, когда она стягивала с меня пиджак и галстук, ее лицо в метре от моего.

Она уложила меня в кровать, заботливо подложила подушку под голову. В тот момент, когда ее рука коснулась моего лба, горячего, влажного, все рухнуло. Реальность, которую я так старательно пытался утопить, исчезла.

Я смотрел на нее. На Лили. Но это была не она. Не ее сдержанное, строгое лицо. Сквозь пьяный бред, сквозь ядовитый дым виски и отчаяния, я увидел ее.

Мэдисон.

Ее глаза. Ее черты, которые всегда казались слишком хрупкими для того, чтобы выдержать мир. Она была здесь. Вернулась.

Я потянулся, хватаясь за ее запястье. Ее кожа была теплой, живой.

– Мэдисон? – мой голос был хриплым шепотом, словно я не пользовался им годами, – Ты вернулась? Ты здесь, со мной?

Лили попыталась высвободить руку. Она выглядела обеспокоенной, но не испуганной. Но я держал крепко, словно она была якорем, единственным, что осталось от утонувшего корабля.

– Ты еще любишь меня, Мэдисон? Скажи мне, что ты по-прежнему любишь меня.

Слезы, которых я не проронил за все прошедшие месяцы, хлынули, жгучие и обжигающие. Я наклонился вперед, прижавшись лбом к ее руке.

– Прости меня. Ради Бога, прости. Моя любовь, она была больной. Я знаю. Она была раковой опухолью, которая должна была быть только во мне, но она уничтожила нас всех. Нас двоих. Меня, тебя. Я не хотел. Я просто любил слишком сильно, любил с таким уродливым, разрушительным эгоизмом. Прости, что я сломал тебя. Прости, что не смог тебя спасти от самого себя.

Я говорил это ей, Мэдисон, в ее вернувшееся, прощающее лицо. Но когда я поднял взгляд, чтобы увидеть ответ, реальность на секунду пробилась сквозь туман. Передо мной было обеспокоенное, растерянное лицо Лили. Она смотрела на меня, как на пациента в приступе.

Но я уже снова погрузился в бездну. Я видел только Мэдисон. Я чувствовал, как моя испорченная, болезненная любовь к ней превратилась в пепел и теперь жгла не только ее, но и каждого, кто случайно попадал в мой радиус. И я был слишком пьян, слишком сломлен, чтобы перестать гореть.

– Пожалуйста, вернись, – прохрипел я, прежде чем тьма, наконец, поглотила меня, – Пожалуйста.

Глава 5.

Утро, которое не наступило.

Мир вернулся ко мне не нежным рассветом, а тупым, раскалывающим ударом по черепу. Это было не пробуждение, а скорее насильственное возвращение в тело, которое я, кажется, стремился покинуть всю ночь. Я лежал на спине, уставившись в потолок, и каждый удар сердца отдавался тяжелой пульсацией, будто кто-то забивал гвозди мне в виски.

Я медленно перевернулся, ощущая на языке привкус вчерашнего виски и чего-то еще, чего-то более горького и едкого, чем алкоголь. Воспоминания нахлынули не отдельными картинками, а единым, густым, липким потоком. Ночь. Опять эта проклятая, безумная, отчаянная ночь, когда я заглушал свою вину до тех пор, пока стены не начинали плыть.

И потом Мэдисон.

Я видел ее. Я знаю, что это невозможно. Ее не было в комнате, но она была там, в самом центре моего зрительного нерва. Она сидела на краю кровати, отбрасывая тень, которой не должно было быть при свете луны, пробивающемся сквозь жалюзи. Я чувствовал ее ледяное, почти невесомое дыхание на своей коже, видел ее глаза, эти пустые, но до боли знакомые бездны, которые я так любил и которые так безжалостно сам же превратил в прах.

В тот момент, когда я протянул руку, чтобы коснуться ее, она исчезла. Просто растворилась, как дым, как сон, который забываешь, едва открыв глаза. Но головная боль, этот адский стук, остался, чтобы служить мне доказательством: это был не сон. Это была галлюцинация. Уродливый, мрачный подарок моего спящего, но так и не успокоившегося разума.

Я схожу с ума.

Эта мысль прозвучала в моей голове с пугающей ясностью и, что самое страшное, без тени сожаления. Если бы я мог позволить себе роскошь полного безумия, я бы остался здесь, в этой постели, и слушал, как трещит мой рассудок, как лопается последняя нить здравомыслия. Но времени на это не было. Времени, как всегда, не хватало Доминику Пирсу, человеку, который всегда и везде опаздывал к своей судьбе.

Я заставил себя встать. Холодный душ был единственным, что могло вымыть из меня остатки ночной дряни и вернуть мне видимость функциональности. Под струями воды я почувствовал, как напряжение немного отступает, как отпускают мышцы. Но вода не могла смыть чувство вины, которое въелось в кости.

Набросив темно-синий, ставший уже привычным, халат, я направился на кухню. Там, за маленьким круглым столом, сидела Лили. Она была слишком хрупкой, слишком светлой для этого дома и моей жизни, вечным напоминанием о той части себя, которую я потерял или, возможно, сам сжег. Она держала в руках большую фарфоровую кружку, и пар от кофе поднимался, окутывая ее лицо.

Заметив меня, она подняла глаза. В ее взгляде, как всегда, смешались обеспокоенность и какая-то мягкая, непонятная мне жалость.

– Ты живой, – сказала она, и в ее голосе слышалась легкая дрожь, – Как ты себя чувствуешь, Доминик?

Я подошел к кофеварке, не глядя на нее, и налил себе крепкого, почти черного кофе.

– Как обычно. Извини, если напугал тебя прошлой ночью, – ответил я, стараясь, чтобы мой голос звучал ровно и сухо, без надрыва, – Иногда я… просто не могу спать.

Лили сделала глоток, поставила кружку и посмотрела на меня более пристально, чем я мог выдержать.

– Ты кричал. Ее имя. Снова, – произнесла она тихо, но каждое слово ударило, как свинец.

Я не стал отрицать. Я никогда не отрицал своих ночных кошмаров, потому что они были единственной честной частью меня.

– Да. Извини.

Взглянув на старинные часы на стене, я почувствовал укол паники. Черт возьми.

– Я опаздываю, – я поставил чашку, и звук был слишком резким в утренней тишине, – Через час я должен быть там.

Я начал спешно двигаться, натягивая рубашку, застегивая манжеты.

– Может быть, я поеду с тобой? – предложила Лили, в ее голосе была надежда, которую я не мог оправдать, – Я могу подождать в машине, ты знаешь. Тебе не стоит быть одному.

– Нет, – оборвал я, резко, может быть, даже грубо, – Нет, Лили. Это то, что я должен сделать сам. Это закрытие.

Ложь. Никакого закрытия не будет. Будет только новая ступень в этом вечном спуске.

Я накинул пальто, схватил ключи и вышел, оставив ее сидеть в кухне, окруженную запахом кофе и неуютной тишиной.

Мой маршрут был прост. Сначала цветочный. Я выбрал белые лилии. Не потому, что они нравились ей, а потому, что они были хрупкими и чистыми, символом невинности, которую я отнял.

Затем – река.

Тот город, наш город, был для меня закрыт. Каждая его улица, каждый кирпич был пропитан призраками, а его воздух гарью. Я не мог вернуться туда, чтобы посетить кладбище, где покоились те, кого я должен был защитить. Николас. Мой отец. Его надгробие всегда будет немым обвинением в моей неспособности стать тем, кем он хотел. И Брайан. Мой младший брат, лежащий там, потому что я опоздал, потому что я не смог пробиться сквозь ядовитый, едкий дым.