notermann – Правила игры: Исцели меня (страница 5)

Но искупления нет. Я знаю это.

Её смерть была моей ответственностью, моим провалом, моим проклятием. "ДоМэ" – это не способ вернуть ее или сделать мир лучше. Это всего лишь замок, который не дает моей душе окончательно развалиться на части. Я запер всю свою любовь, свою скорбь, свой здравый смысл и свои воспоминания о ее смехе внутри этих стальных стен и бетонных этажей. Пока я занят охотой на тех, кто взял у мира то, что он не мог вернуть, я не думаю о том, как этот мир взял у меня мою единственную причину жить.

Раздался тихий стук. Мой заместитель, Элайджа, вошел, неся отчеты. Его лицо было усталым, но жестким. Он знал, что я делаю. Он видел, как я сгораю, но он не говорил ни слова.

– Нам нужно перебросить больше средств в Европу, Доминик. Сеть работорговли на Балканах разрастается быстрее, чем мы думали. Там нужна большая огневая мощь, – сказал он тихо.

Я не поднял глаз, медленно проводя пальцем по трещине на кружке.

– Увеличьте бюджет. Увеличьте команду. И скажите им, чтобы они не возвращались, пока не найдут его лидера. Мне нужны имена, Элайджа. Мне нужна голова змеи.

– Понял.

Он развернулся и вышел, оставив меня снова одного в этом храме скорби. Фонд был моим убежищем. Моя тюрьма. И единственное, что связывало меня с мёртвой девушкой, которая верила, что в этом мире еще есть место для добра.

Я наклонился вперед и сцепил руки. Это была не жизнь, а принудительные работы. И пока хоть один ребенок страдает, пока хоть один наркоторговец дышит, пока эта аббревиатура "ДоМэ" висит над моей головой, я буду здесь. Навечно.

Я чувствовал себя холодом, воздух здесь всегда был густым, пахнущий дорогим виски, старым деревом и неиспользованным могуществом. Я нажал кнопку селектора, не отрывая взгляда от полированного мрака рабочего стола.

– Клэр, – мой голос был сухим, как старый пергамент.

Ответ пришел мгновенно, как и всегда. Она была образцом эффективности, этажом ниже, всегда настороже. Но я также знал, что она была натянута как струна, готовая порваться от любого слова, любой мимолетной улыбки, которые она могла истолковать как разрешение.

Дверь моего кабинета открылась и закрылась с едва слышным щелчком. Я услышал приближение ее каблуков по ковру, и этот ритм был слишком быстрым, слишком торопливым. Я не успел поднять голову, как она остановилась прямо у стола. Необычно близко.

И тут раздался тихий шорох, звук дорогой шерсти, скользящей по нейлону чулок. Я, наконец, поднял глаза.

Клэр стояла на коленях.

На паркете. Прямо передо мной. Ее голова была опущена, длинные черные волосы ниспадали, скрывая выражение лица, но поза говорила громче любого стона. Покорная, податливая, готовая предложить ту дешевую имитацию близости, которую она, очевидно, видела в моих холодных глазах. Ее духи, слишком навязчивые для этого времени суток, отравляли воздух моей одиночной камеры.

Внутри меня не шевельнулось ничего. Ни желания, ни раздражения. Только ледяная пустота. Я был слишком опустошен, чтобы использовать кого-то настолько доступного. Она ошиблась. Она приняла мое требование о присутствии за запрос о владении.

– Встань, Клэр, – я произнес это так тихо, что звук едва долетел до нее, но в нем была сталь, которая могла переломить хребет.

Она вздрогнула. Ее руки, которые только что начали подниматься к краю стола, замерли. Затем, с поразительным усилием, она подняла голову. Ее глаза, в которых смешались стыд и непонимание, встретились с моими, а потом быстро потухли, когда она поняла свою ошибку.

– Я прошу прощения, мистер Пирс, – пробормотала она, поспешно, неуклюже поднимаясь.

Ее щеки залила краска, которую я не видел годами.

– Мне нужна информация, Клэр. Не ваше тело, – я не смягчал тон.

Зачем? Это была ее глупость, ее проекция.

– Я хочу знать, как обстоят дела у моей матери.

Она застыла. Задание было неожиданным.

– Вашей матери? Вы имеете в виду миссис Пирс?

– Именно. Мне нужен ее текущий адрес, ее состояние, ее контакты. Всё. Немедленно и конфиденциально. Вы поняли?

– Да, сэр. Я займусь этим прямо сейчас.

Она повернулась и почти бегом покинула кабинет. Она не захлопнула дверь, она просто исчезла, и тяжесть тишины, оставшаяся после нее, была почти физически ощутима.

Я откинулся на спинку кресла. Моя мать.

Я не видел ее с того проклятого дня. С того дня, как она ушла, забрав лишь дорожную сумку и свой сломанный мир. Она потеряла мужа, моего отца, человека, который научил меня холодному расчету. И она потеряла своего младшего сына, моего брата, того, кто был чистой совестью нашей семьи, единственным источником света по ее мнению.

И всё это было из-за меня.

Всё из-за моей любви. Из-за того, что я желал ее, этого ядовитого цветка, с такой разрушительной силой, что мир вокруг нас развалился на части. Эта любовь была не вдохновением, а молотом, который раздробил всё святое, что у меня было. Мой отец умер от рук Мэдисон. Мой брат, он сгорел в том доме, убегая, пытаясь спастись от последствий моего безумия.

Теперь осталась только мать, последняя живая свидетельница моего преступления. И я не мог ее видеть. Я не мог дышать в одной комнате с той, кто смотрела на меня и видела в моих глазах убийцу своей семьи, сотворённого из невыносимой, эгоистичной страсти.

Но я должен был знать. Я должен был убедиться, что она достаточно далеко, достаточно сломлена, чтобы не прийти и не потребовать от меня того, что я никогда не смогу вернуть.

Глава 4.

Дно Колодца.

Металлический привкус полуночи сменился темной, вязкой горечью. Двенадцать ударов часов на приборной панели были не просто концом дня, а началом моего личного, нескончаемого завтра. Я сжал руль, ощущая, как кожаная оплетка скрипит под пальцами, и заставил себя нажать на газ.

Поначалу я искренне намеревался поехать домой. В эту стерильную, слишком большую квартиру, где я представлял, как валюсь в постель, пытаясь обмануть сознание и дотянуть до утра, когда солнце, словно белая, назойливая ложь, снова заставит меня притворяться живым.

Но потом, на проспекте, ведущем к моему безрадостному убежищу, я резко дернул руль. Словно невидимая рука схватила меня за воротник и потянула прочь от света. Дом это ловушка, где стены слушают мои мысли, а ее призрак сидит напротив, молча и осуждающе. Нет. Сегодня ночью мне нужна не тишина. Мне нужен шум, заглушающий память.

Я направил бронированный, черный, как ночь, ягуар к "Харону". Приватный клуб. Моя личная гавань на реке Стикс. Я купил себе членство не ради статуса, а ради анонимности, ради возможности упасть и знать, что никто из своего круга не поднимет тебя, чтобы прочитать мораль. Это было место, где я иногда искал не утешения, а забвения, коротких, дорогих, пустых моментов, чтобы вытравить из головы образ Мэдисон.

Остановившись в тенистом переулке, я заглушил двигатель. На мгновение воцарилась тишина, более гнетущая, чем грохот мотора. Завтра. Завтра будет ровно год, как я потерял все: свое имя, свой бизнес, свою чертову жизнь. И, конечно же, ее. Мэдисон. У этой годовщины не было имени. Это была просто черная дыра в календаре.

Швейцар, мужчина с лицом, высеченным из камня, принял мою членскую карту. Это был кусок вороненого металла, тяжелый и холодный, как надгробие. Он скользнул взглядом по моему лицу, не проявив ни единой эмоции, и распахнул тяжелые дубовые двери, впуская меня в темноту.

Внутри пахло дорогим виски, тлеющим сандалом и чем-то неуловимо опасным. "Харон" никогда не был громким. Здесь все было приглушено: свет, музыка, голоса. Движения людей были медленными и хищными, как у ночных зверей.

Я направился к барной стойке, моему обычному месту, когда из тени, словно сотканная из клубов дыма, вышла девушка. Ее платье было слишком красным для этого полумрака, а глаза слишком внимательными.

– Доминик, – прошептала она, ее голос был низким, как виолончель, и пропитанный привычной, но от этого не менее фальшивой, близостью.

Она знала мое имя. Все здесь знали, кто покупает самые дорогие напитки и никогда не улыбается.

– Ты выглядишь так, будто тебе нужно кое-что забыть. Пошли, наверху есть комната, где мы могли бы уединиться.

Она положила тонкую, прохладную руку мне на предплечье. В другое время, возможно, я бы согласился. Это была бы еще одна пустая страница, залитая чужим запахом, временный анестетик.

Но не сегодня. Не накануне черной даты. Я почувствовал отвращение, которое было направлено не на нее, а на себя, на свою потребность в такой дешевой замене. Завтрашний день требовал уважения. Или, по крайней мере, полного отсутствия чувств.

Я мягко, но решительно сбросил ее руку.

– Нет, спасибо, Лили, – мой голос был сухим, как песок.

Я даже не помнил, откуда знаю ее имя, но это было неважно.

– Сегодня мне не нужны утехи. Сегодня я пришел просто напиться. Утопить. Все.

Ее внимательный взгляд скользнул по мне, и, к ее чести, она не стала настаивать. Она просто кивнула, исчезая так же бесшумно, как появилась, оставив после себя лишь легкий шлейф искусственных духов.

Я сел за бар, спиной к залу. Единственное, что имело значение это блеск льда и темно-янтарный цвет виски в стакане. Завтра я буду трезвым. Завтра я буду помнить каждый проклятый момент, как и положено на поминках. Но сегодня, этой ночью, я собирался достичь дна. И единственным способом это сделать было полное, абсолютное и купленное забвение.