notermann – Правила игры: Исцели меня (страница 4)

– Ты не понимаешь, Доминик. Ты думаешь, я сражаюсь за деньги или за имя. Как наивно. Ты говоришь, забудем обо всем. Но я не могу забыть. Я не могу дышать, пока каждый раз, когда я смотрю в зеркало, я вижу отражение того, что ты сделал со мной.

– Ты ведь знаешь, Мэдисон, что самое смешное во всем этом? Самое восхитительно, отвратительно ироничное? Ты ненавидела меня. И ты должна была меня ненавидеть. Я заслужил каждый твой взгляд, полный презрения, каждое твое отчаяние, каждую пролитую слезу. Но ты не смогла жить без любви. Тебе нужен был спаситель. И когда я, Доминик, не смог им стать, ты отдала свое сердце кое-кому другому. Незнакомцу. Тому, кто носил маску.

– Замолчи, – просила она.

– Зачем? Это же лучшая часть истории. Ты бежала от меня прямо в объятия Ника. Ты была моим наваждением. Поэтому я дал тебе кого-то, кто был бы достоин твоей любви. Я создал Ника. Ник Мэдисон. Ник – это я.

Я ожидал реакции. Гнев, отрицание, крик. Что-то, что дало бы мне право оттолкнуть ее, защититься, начать все сначала, как я всегда делал. Я надеялся, что, признавшись в этом ужасном, гниющем обмане, я разрушу ту конструкцию, которую мы оба так тщательно возводили.

Но я ошибся.

На ее лице не было удивления. Только глубокая, тяжелая печаль. Она знала. Возможно, всегда знала.

Ее рука поднялась, и я, по глупости, подумал, что она потянется к моему лицу, к моему лбу. Но она сжимала пистолет. Маленький, серебристый, он выглядел почти игрушечным в ее тонких пальцах.

– Ты загнал нас в угол, Доминик. Своей больной, собственнической, удушающей любовью. Ты заставил меня поверить, что ты единственный, кто может выдержать мою тьму. Но ты ее не выдержал. Ты ею наслаждался. И ты должен за это заплатить.

– Скучно. Давай уже. Сделай что-нибудь.

И в следующее мгновение мир взорвался.

Выстрел был оглушительным в тишине дома. Жгучая, нестерпимая боль разорвала мою грудь, отбросив меня к дверному косяку. Я упал, хватаясь за воздух, а голова гудела, но я все еще видел ее.

Она стояла надо мной, ее лицо было маской из слез и решимости. Мэдисон опустила пистолет. Она не стала добивать. Это было слишком милосердно.

Она бросила его на пол. Затем, не отводя взгляда от моих глаз, она достала из кармана зажигалку. Я видел, как маленький огонек вспыхнул и затрепетал, прежде чем она бросила ее

– Твоя больная любовь погубила тебя. Она была слишком велика. Она пожирала. А я не позволю, чтобы нас обоих постигла такая участь.

Огонь уже ревел, становясь моей единственной компанией. Я лежал на полу, чувствуя, как жар обжигает мою кожу, как дым заполняет легкие. Это был не ад. Это был конец. И я, Доминик Пирс, наконец-то был рад, что мне не нужно больше притворяться. Ни Ником, ни Домиником. Просто пеплом.

Глава 3.

Эхо Чистоты.

Холодный мрамор моего нового кабинета отражал огни города – чистые, яркие, незапятнанные. Спустя год они все еще казались мне чужими. Я перестроил все. Буквально. На руинах того, что когда-то было моим домом и моей гордостью, теперь стоял некрополь, а моя империя возродилась из пепла, словно Феникс, но с одним ключевым отличием: этот Феникс отказывался дышать старой грязью.

Моя новая репутация была безупречна, выглажена, как свежее белье. Никаких наркотиков, никаких сделок на задворках. Только легальность, блеск и счета, которые можно предъявить любому аудитору, даже самому дотошному. Я хотел, чтобы она была чиста, как слеза младенца. Но это было не искупление. Это было самонаказание.

Каждое утро, когда я смотрел на панораму города, где каждый небоскреб был теперь под моим контролем, я видел лишь одно пустое место внизу – место, где раньше стоял тот дом. Там я потерял все. Брата. Репутацию. Все, что делало меня Домиником Пирсом. Но самая глубокая, самая отравляющая потеря была в одном имени, которое я вырезал на внутренней стороне своих век.

Мэдисон.

Пуля, которую она оставила в моей груди, была лишь царапиной по сравнению с тем, что осталось внутри. Физическая боль ушла через пару месяцев. Но та, другая, психологическая, она гноилась, превратившись в хроническую, ноющую пустоту, которая требовала тишины, но приносила лишь оглушительный шум ее последнего вздоха.

Я сжал стакан с виски, и лед болезненно затрещал, но звук был welcome. Он заглушал скрип огня.

Дым. Это было первое, что прорвалось сквозь пелену боли, когда я очнулся. Я лежал на полу, и грудь горела так, словно ее приложили к раскаленному металлу. Но жар от огня был сильнее. Я повернул голову, и мой мир рухнул окончательно.

Она. Мэдисон.

Она лежала рядом, ее волосы были рассыпаны по искореженному паркету, покрытому сажей. Я попытался пошевелиться, но каждое волокно моего тела кричало протестом. Я чувствовал ее кровь на своей руке, и это был не мой выстрел, это было не мое наказание.

– Мэдисон, – прохрипел я.

Звук утонул в треске пламени, которое уже облизывало стены.

Я дополз до нее, хватаясь за ее безжизненное запястье. Оно было таким хрупким. Я должен был вытащить ее. Я обязан был это сделать. Мозг, несмотря на шок и потерю крови, отчаянно генерировал команды, но тело не слушалось. Я пытался натянуть ее на себя, пытался поднять, но сила покинула меня. Каждая попытка заканчивалась тем, что я падал обратно, вдыхая все больше едкого дыма.

Я видел ее лицо. Оно было спокойным, почти безмятежным, как будто она наконец-то нашла покой, который я никогда не смог ей дать. Может быть, она и не хотела, чтобы ее спасали. Эта мысль – единственная, что не давала мне сойти с ума тогда.

Я оставался рядом, пока пламя не стало слишком ярким, а воздух слишком густым. Осознание того, что я не могу ее спасти, было хуже, чем выстрел, хуже, чем смерть брата. Это была капитуляция перед судьбой, перед которой я всегда клялся не склоняться.

Я не помню, как дополз до двери. Помню только, как последнее усилие вытолкнуло меня из огненной пасти, и я рухнул на влажную траву. Последнее, что я видел перед тем, как тьма поглотила меня во второй раз, это языки пламени, которые пожирали то единственное, что имело для меня значение.

Я очнулся в белом, стерильном мире больницы. Этот мир был слишком чист, слишком беззвучен. Медсестра сообщила мне, что меня нашли на заднем дворе. Я был единственным выжившим.

Единственный.

Это слово стало моим приговором. Это означало, что я жил, а она нет. Мой брат погиб в огне, и я не смог его защитить. Мэдисон погибла, и я не смог ее спасти.

Когда я наконец выписался, город казался мне чужим. Каждый кирпич, каждый тротуарный камень был пропитан памятью, запахом ее духов, смешанным с запахом дыма. Я не мог дышать этим воздухом, зная, что я проиграл в самую важную ночь моей жизни. Жизнь, которую я вытащил из огня, была бессмысленна, если я не мог разделить ее с той, ради которой все это начиналось.

Я не бежал. Я просто ушел. Ушел, чтобы построить новую крепость, где не было ее призрака. Но я ошибся. Моя новая империя, чистая и легальная, это просто золотая клетка, куда я запер свое чувство вины. И каждый раз, когда я смотрю в зеркало, я вижу не Доминика Пирса, а человека, который дополз до спасения, оставив позади все, что любил.

Я никогда не искал света. Свет всегда находил меня сам, обычно в самые неподходящие моменты, и обычно он приходил в обличье Мэдисон. Теперь, когда этот свет погас – вырван из цепи мироздания самым жестоким и бессмысленным образом, я остался в абсолютной, милосердной тьме, которую так давно заслуживал.

Мой кабинет, расположенный на шестьдесят пятом этаже, был выдержан в той же эстетике: черная сталь, матовое стекло, ни единого яркого пятна. За окном расстилался ночной город, океан огней, который я воспринимал как карту болезней, которую мне предстояло выжечь.

Фонд. "ДоМэ". Я соединил наши имена, Доминик и Мэдисон, и вложил в эту аббревиатуру каждый цент, который у меня был, каждый моральный компромисс, на который я пошел, и каждую крупицу своей неутолимой, гниющей вины. Мэдисон ненавидела эту тьму. Она ненавидела наркотики, которые уничтожали чужие жизни. Она ненавидела торговлю людьми, которая превращала людей в товар. Она, жившая в мире идеальных, солнечных принципов, не понимала, как такие вещи могут существовать.

Именно поэтому я открыл "ДоМэ". Это не благотворительность, а, скорее, алтарь, который я выстроил, чтобы запереть себя, чтобы принести себя в жертву той войне, которую она не выносила, но которую я должен был вести.

Моя компания это хирургический инструмент. Мы не ждем полиции. Мы не собираем доказательства для суда. Мы ищем в самых глубоких, самых грязных ямах, куда закон не осмеливается заглядывать, и мы сжигаем их дотла. Мои люди бывшие военные, оперативники, хакеры, тени, которых можно нанять. Они не спрашивают о методах. Им просто нужна цель, и у меня их бесконечное количество.

Каждая успешная операция, каждая обезвреженная сеть, каждый освобожденный ребенок это не победа. Это просто еще один гвоздь, который я забиваю в крышку своего гроба, чтобы убедиться, что моя боль и мой гнев никогда не смогут выбраться наружу и нанести вред кому-то еще, кроме меня. Я должен был что-то сделать. Если бы я просто сидел, позволяя этой боли разъедать мои внутренности, я бы превратился в монстра. Возможно, я уже им стал, но, по крайней мере, теперь я монстр, который направляет свою ярость в правильное русло, в то, что Мэдисон, наверное, посчитала бы искуплением.