notermann – Правила игры: Исцели меня (страница 3)

Все это было шумом.

Мэдисон была моей высшей справедливостью, моим единственным смыслом, и я не мог позволить ей просто исчезнуть в небытие, получив свободу, которую она не заслужила. Я знал, что она не вернется по доброй воле. Она никогда не делала ничего по доброй воле, если это не приносило хаоса и разрушения. Ее свобода была моим унижением. Ее отсутствие было моей смертью.

Мне нужен был план, простой, но неотразимый крючок, который заставил бы ее выйти из тени.

Первым шагом был старый фамильный дом. Он стоял в горах, пропахший воспоминаниями, которые я предпочитал не трогать. Я убедил себя, что еду за документами, за какой-то давно забытой закладной, которая, возможно, пригодится в грядущих судебных разбирательствах. Лгал, конечно. На самом деле, я просто нуждался в воздухе, который она когда-то осквернила своим присутствием.

Я вошел в дом с ощущением, будто пересекаю границу между реальностью и психозом. Мрачная тишина, глотающая все звуки, была оглушительной. Солнце пробивалось сквозь грязные окна, освещая вихри пыли, похожие на призраков. Я поднялся на второй этаж, ища ключ в рабочем кабинете отца, когда услышал звук.

Тихий, нерешительный скрип. Не пыль, не ветер. Человек.

Я замер, прислушиваясь. В конце коридора, у двери в пустую гостевую комнату, стоял Эйден. Он был один, его тело казалось тоньше, чем я помнил, а глаза, когда он повернулся и увидел меня, мгновенно наполнились ужасом и покорностью. Он был ошеломлен, застигнут врасплох, видимо, приехал сюда по какой-то своей, незначительной причине.

Эйден.

Это был не просто шанс. Это было божественное вмешательство. Это был тот самый, идеальный, незапланированный бонус.

Он не успел вскрикнуть, не успел убежать. Мой разум работал с холодной, отточенной точностью. Я преодолел расстояние между нами за два шага, и моя рука, сильная и внезапная, сомкнулась на его горле. Я не давал ему задохнуться, просто лишал голоса. Эйден не сопротивлялся, его тело обмякло от шока и страха. Он был как пустая, податливая оболочка.

Взять его в заложники было до абсурда легко.

Я тащил его по коридору, вверх по лестнице, в темноту комнату, где пахло сыростью и гнилью. Я привязал его к тяжелой старой трубе. Эйден только всхлипывал, его глаза умоляли, но не вызывали во мне ничего, кроме отстраненной удовлетворённости. Он был моим трофеем. Моим рычагом.

Я взглянул на часы. Мне нужно было всего несколько часов, чтобы настроить сцену, прежде чем я сделаю первый звонок.

Мэдисон, моя ненаглядная. Ты, должно быть, думала, что сбежала. Но покой это роскошь, которую я никогда тебе не позволю. Теперь у меня есть то, что для тебя ценно. И теперь ты встретишься со мной вновь.

Телефон в руке казался холодным и невесомым, словно осколок льда, но я ощущал его вес, вес неминуемого конца, который он должен был принести. Не для меня, конечно. Для мира, который осмелился построить вокруг Мэдисон свои собственные стены, пытаясь отгородить ее от меня. Какая наивность.

Я сидел в темноте, свет единственной лампы, запертой в соседней комнате, тонкой полосой просачивался под дверью. Там, в этом крохотном, временном аду, ждал Эйден. Он не был целью, всего лишь рычагом, очень тонким и острым инструментом, который я должен был использовать с предельной точностью. Я не питал к нему ненависти, только безразличие, смешанное с лёгкой досадой. Его существование было ошибкой в моем уравнении, переменной, которую требовалось обнулить или, что еще лучше, обратить в мою пользу.

Я набрал номер Мэдисон. Гудки звенели в моей голове, как похоронные колокола ее прежней, скучной жизни. Я знал, что она ответит, знал, что услышу этот сбитый, слегка хриплый голос, который преследует меня в каждом сне.

– Эйден? – ее голос.

Он всегда звучал как разбитая струна.

– Не совсем, милая.

– Доминик, я не знаю, как ты получил этот номер, но.

– Не надо лжи, Мэди. Нам уже не нужны эти милые игры, не правда ли? Особенно теперь, когда у меня в руках кое-что, что имеет для тебя ценность. Большую, чем вся твоя месть.

Наступила тишина. Долгая, тяжелая пауза, в которой я мог слышать, как её дыхание прерывается. Это был момент, когда ломается воля, момент, когда человек понимает, что все его убежища сгорели дотла.

– Что ты сделал?

– Что я сделал? Я поймал вора. Твоего маленького, преданного друга. Он был так неосторожен, пробираясь в старый дом Пирсов. Наверное, он надеялся, что там пусто. Как наивно. Он попал в ловушку, которую ты сама мне расставила, дорогая. В ту, что предназначена для твоих самых любимых.

Я услышал сдавленный всхлип, тихий, как шелест страниц, которые она так любила читать.

– Отпусти его, – потребовала она.

– Нет. Ты вернешься домой. Одна. Без полиции, без адвокатов, без твоих грязных маленьких трюков. Приезжай, и мы поговорим о том, как ты будешь платить. У тебя есть два часа, чтобы подумать о нашей супружеской жизни. И о том, что значит настоящая боль, Мэдисон. Не финансовая. Личная.

Я оборвал звонок.

Мне не нужно было ждать ответа, не нужно было слушать ее мольбы, ее торговые предложения. Я знал. Я видел ее душу, словно она была выставлена на всеобщее обозрение, и знал, что она не предаст свою совесть, не позволит крови Эйдена лечь на ее руки, даже если это означало броситься в мою ловушку. Я был уверен в ее моральном компасе, ее слабости, ее величайшей ошибке – способности любить.

Имея в запасе час, я поднялся. Мои движения были медленными, размеренными, лишенными какой-либо суеты. Я прошел к соседней комнате.

Эйден был привязан к старому стулу, глаза завязаны плотной черной тканью, рот заклеен. Он не был избит. Он просто сидел, его тело напряжено, как тетива. Он услышал, как я вошел, и его дыхание сбилось. Он был молодым, сильным парнем, но сейчас он был ничем, лишь пустым сосудом для моего сообщения.

Я снял повязку с его рта, открыл бутылку воды и поднес к его губам. Он жадно отпил.

– Не пытайся кричать, Эйден. Никто тебя не услышит. И не бойся. Ты не моя цель. Ты ключ. Я скоро вернусь. Спи. Расслабься. Твоя судьба, как и моя, находится в руках Мэдисон. Она придет. Она всегда приходит, когда я зову.

Я закрепил его кляп обратно. Я оставил Эйдена не одного. Я оставил с ним надежду, а это хуже, чем любой страх. Это сделает его податливым.

Времени было мало, но час – это целая вечность, когда ты должен завершить то, что начал много лет назад.

Проблемы, которые нужно было решить, были не внешними. Они были внутри меня, шептались о сомнениях, о слабости, о той реальности, в которой я мог бы просто попросить ее вернуться. Но я не мог. Она не должна вернуться. Она должна быть завоевана, взята как моя собственность.

Я сел в машину. Городская ночь была моим соучастником, тихая, влажная, пахнущая озоном и отчаянием. Я ехал по пустым улицам, и каждый поворот, каждый пройденный квартал был шагом к необратимости. Я слушал тишину, эту идеальную, акустическую пустоту, в которой голос совести наконец-то исчез.

Всю мою жизнь мне твердили, что нужно держаться на расстоянии. Что я слишком интенсивный, слишком требующий, слишком темный. Они не понимали. Это не темнота, это глубина. А Мэдисон была единственным существом, способным выдержать эту глубину, единственным человеком, который мог видеть мой истинный облик и не отворачиваться, а только бояться. Этот страх – это была её форма любви, ее способ сказать.

Ты реален.

Мое сердце было механизмом, работающим на абсолютном знании. Я не просто хотел ее. Я нуждался в ней, как хищник нуждается в воздухе. Она была моим оправданием, моей целью, моей самой прекрасной ошибкой. Все, что я делал, от самого нежного прикосновения до самой жестокой угрозы, было продиктовано необходимостью держать ее близко, чтобы я мог дышать.

Я чувствовал, как бетонная крошка скрежещет под подошвами моих ботинок, каждый шаг – громкое, неуместное объявление о моем возвращении. Воздух был холодным, с запахом земли и угасающей надежды, который, казалось, я вдыхал годами. Внутренний двор, когда-то залитый солнечным светом и обещаниями, теперь казался черно-белым кадром из старого фильма, где все углы заострены, а тени слишком густые.

Она была в доме. Я увидел это сразу. Не по свету, его не было, а по едва уловимому, инстинктивному ощущению, что пустота, которую я носил в груди, вдруг нашла свой центр тяжести. Мэдисон.

Мое сердце, этот давно забытый, изношенный механизм, совершило болезненный рывок. Доминик Пирс, отброс с разбитой душой, почувствовал что-то похожее на радость. Но радость это слабость, это трещина в броне, которую я выковал годами лжи и насилия. Я не мог этого показать. Я даже не мог позволить себе насладиться этим чувством в тишине. Оно было слишком опасным.

Я медленно толкнул парадную дверь. Она не была заперта. Это был еще один намек, еще один шаг в этой дьявольской игре, где правила были написаны ее пальцами на моей коже.

Она ждала в гостиной. Освещенная лишь тусклым светом из окна, Мэдисон стояла по среди комнаты.

Я замер на пороге. Мне не нужно было слов. В этот момент, когда она повернула голову, и ее глаза, полные лунного серебра и льда, встретились с моими, я понял: это мой последний шанс. Не шанс на спасение. Шанс на завершение.

– Мэдисон. Знаешь, ты устроила настоящий беспорядок. Моя репутация. Ну, она сейчас не стоит даже медного гроша.