notermann – Правила игры: Исцели меня (страница 2)

– Она нарушила правило, Брайан, – говорил я, голос был холодным и отстраненным, – Ты знаешь процедуру.

Брайан, с его тупым, равнодушным послушанием, был идеальным инструментом. Он не задавал вопросов, не проявлял эмоций. Он был чистым воплощением последствий. Когда его шаги гремели по лестнице, я уже сидел, закутанный в мантию Ника, в соседнем крыле дома.

Я слушал, как она кричит, как плачет от боли и бессилия, которую наносил ей Брайан. В этот момент Доминик торжествовал, его структура была сохранена, его авторитет незыблем.

Но Ник, прижавшись к холодной стене, чувствовал каждый ее вздох, каждый удар сердца. Когда Брайан уходил, я ждал, пока не наступит мертвая тишина. Затем, медленно, бесшумно, Ник проникал в ее комнату.

Она лежала, дрожа, в своих влажных простынях. Ник никогда не разговаривал. Он не касался ее. Он просто стоял в углу, пока не убеждался, что дыхание ее выровнялось, что она провалилась в тяжелый, измученный сон. Иногда я оставлял рядом с ее кроватью стакан воды или чистое полотенце. Маленькие, незначительные, бессмысленные жесты, которые Ник мог себе позволить. Доминик мог бы это списать на чужую ошибку.

Я, разделенный надвое, наконец-то чувствовал ту близость, которую так жаждал. Доминик держал ее в плену, а Ник был единственной вещью, которая удерживала ее от полного падения в отчаяние. Она боялась одного и, возможно, подсознательно ждала присутствия другого. Я был и палачом, и призрачным утешителем.

И в этом бесконечном, мрачном цикле контроля, страха и тайного покровительства, я наконец-то чувствовал себя цельным.

Я всегда любил этот момент – поздний вечер, приглушенный свет, когда мир вокруг нас становился податливым, а наша реальность единственно истинной. Мэдисон лежала, уткнувшись мне в плечо, и её дыхание было ровным и тихим. В эти часы, в этой постели, не было Доминика Пирса, хищника, которого она ненавидела и, что более важно, боялась. Был только Ник. Ник, чьи руки были мягкими, чьи слова утешали, и чья улыбка – фальшивка, которую она так жадно пила, потому что она обещала ей безопасность.

И это был идеальный план.

Построить её тюрьму вокруг любви, а не страха. Сплести паутину из привязанности, чтобы она осталась со мной, даже если я, Доминик, исчезну. Я наблюдал за её уязвимостью, за тем, как быстро ломались её стены, когда Ник был рядом. Мэдисон ненавидела монстра, но она влюблялась в призрака, которого я создал. И, о да, это было прекрасно. Это было лучше, чем любой шедевр, который я когда-либо создавал, потому что я лепил не глину, а душу.

Именно в этот момент, когда я, довольный собой, уже почти поверил, что фасад стал реальностью, мир взорвался.

Звук был не просто громким. Это был звук, нарушающий саму структуру ночи: хруст разлетающегося дерева, сталь, режущая плоть двери, и грубые, незнакомые голоса.

Холод. Вот что я почувствовал. Не прилив адреналина, а ледяное спокойствие, омывающее сознание. Я знал этот почерк. Никакой осторожности, никакой попытки вести переговоры. Прямое, открытое, агрессивное нападение. Это мог быть только Эйден.

Я рывком поднялся, мозг уже работал на скорости сверхзвукового истребителя. Я знал Эйдена. Когда-то давно он был другом – матери Мэдисон. И я, разумеется, знал, зачем он пришел. Прошлое всегда требовало своего, и старые долги, которые я считал погребенными, оказались лишь ждущими своего часа.

Секунда. Мне нужна была всего секунда. Пока они ломали вторую дверь, я вытащил из-под матраса сумку, которую всегда держал наготове. В ней было всё: несколько паспортов, наличные, ключи от одного из моих убежищ и мой единственный, верный друг с глушителем.

Наши спальни всегда имели два выхода. Один – парадный, ведущий в ловушку, и второй – тщательно скрытый, за книжной полкой, которая вела в вентиляционную шахту и далее, в старый, заброшенный туннель под городом.

У нас не было времени на прощания, не было времени объяснять, что "Ник" только что спас её от настоящего, живого монстра – которым, по иронии, был её же спаситель.

Сжав зубы, я нырнул в спасительную темноту. Схема рухнула. Но я – нет.

Игра окончена. Началась охота. И в этой охоте не было места Нику. Только Доминик Пирс, и он знал, как исчезать. И как убивать тех, кто осмелился испортить его идеальный план.

Глава 2.

Кровь на руках и бетонный привкус.

Времени думать не было. Эта мысль была единственным, что имело хоть какой-то вес, пока мы с Брайаном, задыхаясь от адреналина и пыли, проваливались сквозь люк в одно из старых убежищ. Воздух здесь был густым, как старое вино, пахнущим сыростью, бетоном и запечатанной, омертвевшей историей. Сквозь толстую стальную дверь доносился приглушенный, но настойчивый гул города – сирены, крики, хаос, который мы так долго контролировали, наконец-то вырвался на свободу.

Брайан, с его практичным, военным умом, сразу же начал анализировать ситуацию. Он чертил пальцем по пыльному столу, перечисляя варианты отхода, контакты, которые еще не были скомпрометированы, и, конечно, их.

– Это недолго продлится, Доминик. Нам нужно.

Я не слушал. Его голос был просто фоном, раздражающим жужжанием, которое не могло пробиться сквозь монотонный, лихорадочный ритм, что стучал у меня в висках: Мэдисон. Мэдисон. Мэдисон.

Я обхватил голову руками, откидываясь на холодную стену. Меня не волновала рушащаяся империя, построенная на мешках с наркотиками и тенях. Меня не волновал Николас, мой отец, который вцепился в этот трон, пока он не взорвался у него под задницей. Меня не волновал Эйден, который, я был уверен, уже придумывал, как извлечь выгоду из этого хаоса. Все это было лишь декорациями для одной-единственной женщины.

Моя ошибка заключалась в слепой, эгоистичной вере. Я создал для нее Ника – обаятельного, немного меланхоличного, но глубоко влюбленного бизнесмена. Я надеялся, что любовь к этой иллюзии, которую я так тщательно выстраивал, окажется сильнее ненависти, которую она могла бы почувствовать к Доминику – к настоящему мне, с кровью на руках и тьмой в душе.

Я ошибся. Ошибся катастрофически.

Мобильный телефон в моих руках завибрировал, вспыхнул. Я знал, что увижу. Брайан замолчал, его глаза, полные тревоги, устремились на экран.

Это был новостной заголовок, транслируемый по всем каналам. И там была она. Моя Мэдисон. Неподвижная, чертовски идеальная, стоящая под слепящими огнями камер, ее голос звучал холодно и чисто, как осколок льда, брошенный в огонь.

– Я жена Доминика Пирса, и я знаю, чем занималась его семья. Их империя построена на наркотиках и убийствах, и я готова предоставить доказательства.

Она не просто сбежала. Она не просто уничтожила меня. Она сделала это, взглянув прямо в камеру, объявляя миру, что я чудовище, с которым она когда-то спала. Она разрушала мою репутацию, нет, мое существование, медленно, безжалостно, публично.

Это было не предательство. Это было изгнание.

Холодная ярость, которая поднялась во мне, была настолько чистой и всепоглощающей, что вытеснила страх. Это был не страх перед тюрьмой или потерей денег. Это был экзистенциальный ужас от того, что женщина, которую я боготворил, выбрала мою смерть.

Я не мог этого вынести. Я не мог позволить ей контролировать повествование, использовать мою тьму как свой щит, пока я прячусь в этой проклятой коробке из-под бетона.

Я выскользнул из комнаты, оставив Брайана с его картами и расчетами. Я нашел старый, запыленный телефон с кнопочной клавиатурой в углу, который оставался здесь с незапамятных времен. Дрожащими пальцами я набрал номер одного из последних лояльных мне редакторов.

– Мне нужна пресс-конференция. Сейчас, – прохрипел я, едва узнавая свой голос.

– Говорите, что Мэдисон… она не стабильна. Что эти заявления плод ее воображения. Скажите, что наш сложный бракоразводный процесс, который сильно ударил по ее психике, вынудил ее пойти на такую ложь. Ей нужна помощь. Скажите им, что я делаю это, чтобы защитить ее.

Ложь была горькой, но она была острой и эффективной. Она била в самое слабое место: женщину, которая эмоциональна и нестабильна из-за мужчины, который ее бросает. Я знал, как легко люди в это поверят.

Это была грязная, подлая игра. Но она дала мне время. Не для того, чтобы убежать или восстановить империю.

Мне нужно было время, чтобы найти ее. Мне нужно было время, чтобы убедить ее, что она ошиблась. Что она принадлежит мне. И что цена за то, чтобы стать женой Доминика Пирса, только что резко возросла.

Публичное заявление о разводе было глотком отравленного воздуха, который я жадно вдохнул и тут же выдохнул. Оно дало мне время. Несколько дней, когда пресса отступила, когда на лицах, которые я видел в городе, наконец-то проступило нечто иное, чем голодная, осуждающая жалость. Это был мой официальный выход из клетки, созданной Мэдисон, но, парадоксально, это был и шаг обратно в ее лабиринт.

Мне нужно было больше, чем просто перевести дух. Мне нужна была она.

Моя одержимость Мэдисон не была похожа на любовь, по крайней мере, в том виде, в каком ее воспевают поэты. Это была необходимость, глубокая и черная, как та вода, что затопила подвал в старом доме. Мои дни были пустыми, мои ночи холодными, и единственное, что давало мне чувство цели, было это лихорадочное, жгучее желание вернуть ее. Неважно, что она хладнокровно убрала моего отца, разрушив фундамент, на котором, как мне казалось, стоял мой мир. Неважно, что моя мать, эта напуганная и хрупкая женщина, поспешно сбежала из страны сразу после того, как Мэдисон отпустила ее.